Запоздалые письма из конфетной коробки

Сегодня, сейчас, именно в эту минуту, когда солнце полупрозрачным кусочком розового леденца тает в предсумеречном небе, наступает последний вечер моей юной жизни, а завтра наступит последнее утро и последний полдень. Последний раз в жизни я увижу последний сон, последний раз возьму в руки зубную щетку и почищу зубы, последний раз струи воды омоют мое толстое мерзкое подростковое тело, и последний завтрак будет медленно растворяться в желудочном соке, которого тоже скоро не станет…

Приняв решение уйти, я стала замечать, что все, происходящее в последний раз, воспринимается иначе, по-особенному — оно становится значимым, впечатляющим. Именно по причине своей неповторяемости.

Вчера я в последний раз ехала в метро. Почему, почему я никогда не обращала внимания на сидящих в вагоне людей, на голос диктора, объявляющий остановки, на то, с каким звуком открываются и закрываются двери? Не обращала внимания, потому что знала, что это повторится завтра, и через неделю, и еще тысячи раз. И когда-нибудь еще будет время в это всмотреться, вслушаться. А теперь мое время заканчивается. Маленькая лужица на донышке. Хватит только на самое необходимое, на метро уже не останется, и на других людей тоже.

Завтра утром я почищу зубы. Навсегда их почищу, больше никогда не надо будет этого делать. Ни-ко-гда!

Возникает вопрос: а как тогда стоит их почистить напоследок? Поскольку уже не переделать никогда, то, видимо, наилучшим образом? Или наоборот — быстро, небрежно? Ведь все уже неважно, и даже как-то нелепо стараться. Ну, вот зачем чистить зубы перед смертью? Кому это нужно? Умру я с чистыми или грязными зубами – не все ли равно? Просто привычка, которую надо исполнить, потому что она — часть моей жизни, часть меня самой.

А может быть, в последний раз получить удовольствие от каждого микродвижения, от каждой миллисекунды? Просто потому, что этого уже не случится никогда. Насладиться напоследок, чтобы на том свете ощущения и переживания последних часов утешали и радовали. Я ведь никогда не старалась получать удовольствие от простых будничных дел, а выполняла их механически, не придавая значения, не извлекая из них крупиц радости.

Вот прямо сейчас пойду на кухню, включу чайник и буду слушать. Слушать свои шаги, шум воды из крана, звуки за окном… Слышу, как внизу под окнами разговаривают люди. А мне не с кем поговорить. Я давно привыкла разговаривать сама с собой. В этом даже есть преимущества — себя легко переспорить, заткнуть. Но все чаще и чаще мне бывает скучно. Я порой так себе надоедаю, что кажется, больше никогда в жизни слова не пророню. И тогда я умолкаю. Забиваю себе рот едой и наполняюсь вязкой болотной безвыходной тишиной.

Да, выхода нет. У меня, и правда, нет выхода. Даже из дома я уже никогда не выйду. Мне просто больше не зачем выходить. Все нужное у меня есть. С таблетками отец мне удружил. Знал бы папочка, для чего и для кого он советует эти убойные белые колесики! Ничего, скоро узнает. Коллеги после вскрытия расскажут. Помучается! Долго он еще будет мучиться! Я этому рада. Пускай хоть после того, как меня не станет, они обо мне начнут вспоминать. Вспоминать чаще, чем когда я была рядом, болтаясь между ними ненужным скулящим брошенным щенком.

Я не просила себя рожать! И не причиняла им хлопот все эти пятнадцать лет. Я терпеливо ждала, что они обратят на меня хоть капельку внимания между своими разборками, своими любовями и своими жутко увлекательными работами.

Ни разу не замечала, какие, оказывается, интересные звуки издает чайник, когда в нем закипает вода. Сначала его шипение угрожающе нарастает, набирает силу, будто он возмущается, что его потревожили. Потом он постепенно стихает, и кажется, что чайник передумал делать кипяток — но тут шипящие уступают место картавому бульканью, пока еще робкому, неуверенному, но быстро переходящему в громкий, отчетливый клёкот кипящей воды, похожий на торопливый и шумный разговор базарной торговки. — Пилик! – коротко, но убедительно скомандовал механизм, и чайник отключился. Перестал со мной разговаривать.

Собственно, так и в жизни. Пока была маленькая, еще как-то меня замечали, болтали, играли, а потом… «Пилик!»… и — вокруг тишина. Подрастили и забыли. Взбаламутили душу, накалили мое сердце до точки кипения — и бросили остывать. Даже не воспользовались моей горячей любовью к ним. Их заботят теперь другие. Есть даже такой фильм — «Некоторым нравится погорячее».

Пускай так. Это был их выбор. А у меня будет свой. Я остыну. К понедельнику.

Надо воспользоваться кипятком и заварить себе чай. Правда, я не хочу чаю. И зачем же тогда кипятила воду? Поговорить с ней о моем одиночестве? Вслушаться в эти миллион раз ни для кого звучавшие всхлипы чайника? Наверное. Вот в благодарность за это я и буду теперь пить чай.

Белый квадратный стол. Уголки и края сколоты. Пятно от зеленки. Круги от чашек. Было время, когда за этим столом мы пили чай все вместе: мама, отец и я. Мама пекла шарлотку. Отец пальцем собирал с тарелки все крошки, а после с удовольствием облизывал палец, и она его за это ругала. Не так уж давно это и было. Всего каких-нибудь пять лет назад. Тогда я еще не была такой толстой уродкой. Чуть пухленькая, с ямочками на щеках и на руках – ласковая послушная девочка.

Отец меня тогда звал «ватрушечкой». Я и злилась на него, и радовалась его нежному голосу. Он так произносил «моя ватрушечка», будто любил меня больше всех на свете. И я этому верила. Дурочка! В детстве так легко верить в любовь!

А теперь я не ватрушечка, а большой сдобный пирог с мясом. Кулебяка! Я сама дала себе прозвище – Ку-ле-бя-ка! Это не так паршиво звучит, как «жиртрест», «жирондина», «вселенская жопа»…А «кулебяка» ласковое слово, даже доброе.

Я, видимо, себя еще немножко люблю, раз таким милым словом называю. Ну, хоть кто-то должен по-доброму относиться к такой упитанной свинье. Мать обожает своего тошнотворного накачанного Кирюшу, отец…С отцом еще сложней. Пускай бы он любил только эту тихушницу — милую Милу, но ведь он любит и их дочку. А вот это уже невыносимо!

Папа — я твоя дочка! Я! Я! Я!

«Пилик!»

Выключите мой мозг! Закипает! Она ведь тоже его дочка. Совершенно законная дочка!

Невозможно злиться на эту весёлую четырехлетку. Она всегда встречает меня так радостно, будто любит, как когда-то любил меня ее отец. Мой отец, блин! Похоже, я уже отдала ей отца в безраздельное и единоличное пользование. А собственно, зачем он мне в этот последний вечер? Чтобы сказал: «Не дури, «ватрушечка», все наладится. Мама выйдет замуж за Кирюшу, и в доме будет мир и покой»? Так он этого не скажет. Не сможет. Он далеко. Все далеко.

Мира и покоя не будет. Кирюша на ней не женится. Зачем ему, молодому и перспективному, тётка под сорок? А если и поженятся, то родят себе ребенка, и я стану лишним прожорливым прыщавым довеском. А потом им понадобится моя комната, чтобы туда спихнуть своего ненаглядного дитятю, и у меня не будет даже своего угла.

Так что перспектива моя убога в любом случае. И решение мое единственно верное. Поплачут, поругаются, — и каждый продолжит жить своей жизнью.

А кипяток, оказывается, имеет вкус! Никогда не пила просто кипяток – всегда чай или какао. И не будь в моей жизни этого последнего вечера, я бы никогда не узнала, что вкус кипятка – это вкус одиночества и неспешности.

Если бы я вдруг передумала, то оставшуюся жизнь предпочитала бы кипяток всему остальному. Как обидно под конец осознать что-то важное, что тебе уже не понадобится никогда. Мне не понадобится. Мне! Потому что у меня нет повода передумать. Нет ни одного мало-мальски завалящего крючочка, чтобы зацепиться и повисеть на нем еще пару годиков. Например, чтобы узнать, пройдут ли мои мерзкие прыщи, смогу ли я похудеть хотя бы до семидесяти пяти килограммов, куда мне захочется поступать…Все кругом гладко и гадко. Без зацепок. Стены и спины.

Надо чем-то себя занять. Убить последние часы. Жутко звучит: сначала убить свои последние часы, а потом убить себя. Я – убийца себя! Раньше таких лузеров хоронили за кладбищенской оградой, как рассказывала училка истории. Интересно, а как теперь? А теперь уже, наверное, всем начхать – кто ты и почему в пятнадцать лет в гробике теснишься.

Рыться в чужих вещах плохо, а лазить по родительским полкам и тумбочкам, того хуже. Я знаю. Меня этому учили долго и старательно. Меня вообще постоянно очень старательно чему-то учили: музыкальная школа, рисование, английский… А вот как жить никому не нужной — не научили. И теперь, в свой последний вечер, я делаю то, что хочу, а не то, что правильно. А что сейчас делать правильно? Подводить итоги и писать прощальные письма? И мать тоже делает то, что хочет, а не то, что было бы для нас правильно. А правильно было бы в этот пятничный вечер побыть со мной: в кино сходить, телевизор посмотреть, съездить к бабушке…

А ей правильно – на все выходные уехать с Кирюшей на дачу и там предаваться любови. Ну, любите, любите, голубки. Недолго вам осталось беззаботно ворковать, я скоро насру в вашу голубятню. Тогда и посмотрим, будет Кирюша мою мамашу утешать или сбежит, как крыса. То есть это они посмотрят, я-то уже не смогу. А жаль. Очень жаль. Я бы позлорадствовала. Причем с удовольствием.

Каким хламом набиты ее ящики! Старьевщица! Хранит всякую мелочевку, разную ненужную ерунду. Ну, зачем ей эта коробочка из-под французского мыла? Напоминать, что она была в Париже! Как трогательно! Ни мыла, ни Парижа – зато коробка сохранилась. Зарубка на память. Ну, помни. Живи и помни.

А для чего ей эти дурацкие заколки, если она уже несколько лет назад остригла свои прекрасные волосы? Тоже на память о них? Или для меня бережет? Или для своей новой доченьки? Как же я любила в детстве расчесывать ее волосы, делать из них королевские прически! А она их состригла, чтобы моложе казаться. Лицедейка!

Коробка из-под «Рафаэлло»! Съели-выкинули-забыли. Так нет же – хранит! Про меня ей забыть легко, а про конфеты — невозможно. Наверное, это была первая в ее жизни коробка рафаэллок, иначе зачем хранить? А я – первый и единственный в ее жизни ребенок! Но это не в счет. Я — не в счет. Я – ноль. Пустота.

Ох, какие еще здесь прелести! Рыжая клеенчатая бирка из роддома: «…девочка, 3150, 51 см, 14 сентября…». Конвертик с волосами и надпись: «Лизоньке 1 годик». Еще бы памперсы сохранила с какашками! Надо же, какая у меня, оказывается трогательная и сентиментальная мамочка! Что-то я этого не замечала раньше. Все больше «какдела-урокисделала-зубыпочистила-почемутакмногоешь-заправькровать–уберивкомнате»… Вот и все разговоры. Без соплей и телячьих нежностей!

А что она поскладывала в эти цветные конвертики? Любовные письма, небось!

«Моя дорогая девочка, здравствуй! Если бы ты знала, как мы тебя ждали! Нам ведь сказали, что шансы очень малы. Но вот ты есть у нас! Ты – есть!

Сначала я почувствовала тебя в себе как новое состояние, как особое настроение. И не поверила этому. Не поверила, чтобы не разочаровываться, как разочаровывалась уже много-много раз. Но шло время, ты крепла и росла во мне, утверждалась в намерении быть.

А потом УЗИ нам показало тебя настоящую. Это был самый счастливый день в нашей жизни! Твой папа берег меня, как драгоценную вазу. Он, врач, понимающий все причины и следствия моего организма, стал самым надежным твоим телохранителем.

Ты — смысл, центр нашей жизни. Все, что мы делаем, делается для тебя. Ты здесь, рядом со мной. Это такое счастье — стать матерью! Увидеть свое сокровище с крошечными ручками и ножками, со следами родовых пятнышек и белыми точками на малюсеньком носике…»

Странное письмо! Кому она пишет? Я никогда не слышала, чтоб она так разговаривала. Да здесь не меньше десятка писем! Вот, оказывается, для чего она сберегла эту жестяную конфетную коробку — хранить в ней письма!

Письма — это, наверное, интересно. Я никому никогда не писала писем. Зачем они вообще нужны, когда можно позвонить, отправить смс-ку, мейл, наконец. Письма – это литературно-коммуникационные рудименты. Вот как закрутила! Не зря мне пятёрки по литературе ставят. Надо это на русичке проверить – она наверняка пролепечет что-то о нашей духовной убогости и примитивности. Хотя теперь уже не проверить. Некогда.

А что, если я тоже напишу письмо и подложу сюда, а когда-нибудь, лет через сто, она его случайно найдет и прочтет? Что будет чувствовать, какой она меня сможет вспомнить? Жирным, прыщавым и огрызающимся подростком!

О чем же я хочу ей написать? Что я ее люблю? Так это неправда. Что я на нее обижена? Так она это знает, я говорила уже миллион раз. Думаю, что стоит ей написать, почему я решила их бросить.

«Вот что, мама, я решила уйти от вас. Навсегда. Умереть. И я отлично подготовилась. Вы, кстати, мне в этом очень помогли. Отец, сам того не подозревая, посоветовал правильные таблетки, а ты свалила на все выходные на дачу со своим Кирюшей.

Мне надоело выслушивать твои упреки и ценные советы про то, как мне похудеть и как завести друзей. Мне надоело слышать за стенкой ваши скрипы и придыхания. Если бы это было с отцом, я бы, наверное, их не слышала. Я бы и не прислушивалась. Но твой Кирюша! Ты обо мне когда-нибудь так заботилась, как об этом лощеном качке? Из-за меня ты хоть раз так переживала? А своему любовничку подобострастно носишь в постель «чаек с малинкой и медком»!

Но больше всего мне надоело быть одинокой жирной прыщавой дурой. Ты – стройная, красивая и умная! Отец – талантливый и успешный! А я — паршивая овца в вашем прекрасном стаде? Отстойный побег, на котором отдохнула природа. Недоеденный огрызок вашей любви.

Вот почему я так решила…»

Ей будет обидно это читать. Особенно про Кирюшу. Ну и пусть! Мне тоже обидно! Обидно умирать в одиночестве. А как вообще другие умирают? Все, наверное, умирают в одиночестве? Можно гордо погибнуть на людях, геройски отдать свою жизнь. Но я не гордо и не геройски, я трусливо и в полном отчаянии буду умирать одна. В пустой квартире. А в это время, солнечным субботним утром моя мама будет томно потягиваться в своей пижамке с мишками, отец будет выгуливать свою милую дочурку, одноклассники — сидеть на алгебре, воробьи — чирикать, продавцы — взвешивать колбасу…А я буду умирать. Хорошо бы не больно.

Совсем уже стемнело. Последняя моя ночь. Я ведь люблю ночь. Ночью хорошо читается, ночью я пишу свой дневник, ночью раньше мечтала…Так может, мне и не ждать полудня? Уйти из темноты в темноту? Так будет легче: без солнечного света, без звуков выходного дня, без красок расцветающей за окном осени.

Дался мне этот полдень! Полдень надежды. Будто надеюсь, что кто-то позвонит, что-то скажет, переменит мое решение. А если и надеюсь! Как в сказке: фея прилетит, махнет волшебной палочкой, — и будет мне счастье. Глупости какие – фея, волшебство, счастье! Счастье – это для других.

Что она там еще пишет?

«…Моя крошка, вот мы уже отмечаем твой первый День рождения! Ты еще не понимаешь, что этот праздник с тобой на всю жизнь. Так же как ты — наш с папой праздник на всю жизнь. Когда-нибудь будешь смотреть на фотографии этого дня и, возможно, ветерок воспоминаний всколыхнет в твоей головушке голубое крошечное платьице, повязку с бабочкой на голове, синие туфельки. Мы вместе уже целый год! Я так люблю с тобой играть, целовать твои атласные щечки, купать тебя.

Девочка моя, как я счастлива тобою!…»

Синие туфельки? Уж не те ли, что она хранит в коробке вместе со своим свадебным платьем? Так это она мне пишет?! Для чего?

Раз, два, три …десять, одиннадцать… пятнадцать…Пятнадцать писем ко мне!

Но почему только письма? Почему она вслух никогда ничего подобного не говорила?

«…Моя милая, моя ласковая, моя красавица! С Днем рождения! Твоя первая пятилетка прошла счастливо. Ты уже так много всего умеешь и знаешь. Ты подружилась с книжками и с куклами. Ты умеешь сама одеваться, заправлять кроватку и даже стараешься мыть посуду.

Ласточка наша, я буду в письмах рассказывать какая ты, чтобы не растерять эту радость удивляться тебе. Ты любишь мороженое и жареную картошку. Ты смело забираешься на самые высокие горки на детской площадке. В садике у тебя есть друг Костик, и ты хочешь на нем «жениться». Моя доченька, ты очень просишь купить тебе котенка или щенка. Наверное, тебе хочется иметь своего маленького друга, чтобы о нем заботиться и с ним секретничать. Но мы пока не можем это сделать, вот подрастешь немножко, и тогда…»

Как же мне осточертело это бесконечное и занудное «подрастешь, и тогда…» Я его слышу от вас всю жизнь!

Почему, почему вы мне не сказали, ничего не объяснили, когда решили разводиться? Я ведь ничего не понимала: вот только съездили на море, все вместе купались, ели арбузы, покупали рапаны для сувениров…Я так ждала свой День рождения, чтобы опять его отмечать всем вместе! А потом Новый год, елка, Дед мороз…И что? Что я услышала от вас? — «…так получилось, доченька. Вот подрастешь и поймешь…». Сволочи! Эгоисты!

«…я нашла твои письма, мама. Я их читаю. Я уже подросла. Ты это заметила? Я настолько подросла, что уже могу понять, почему вы с отцом разошлись. Но не могу понять, почему вы меня вынесли за скобки! Не могу понять: я-то чья теперь?!

На днях пришла к отцу в больницу. Узнать про таблетки от ожирения и от депрессии. Он был мне рад. Он действительно был мне рад. Я это видела, чувствовала, слышала. Но почему он сам мне так редко звонит? Почему не вспоминает обо мне? Неудобно огорчать звонками свою милую Милу? Или неудобно вспоминать о брошенной дочке? А может, уже нашел замену своей «ватрушечке» в этой малявке?

Так вот, мама, слушай меня теперь ты! Ты уже давно, я надеюсь, подросла? С тобой уже можно по-взрослому? Хотя, глядя на то, как вьешься перед своим малолетним Кирюшей, можно подумать, что тебе тоже пятнадцать, и он твоя первая беззаветная любовь. Ха-ха три раза! Он бросит тебя, попомни мое слово! Придешь ко мне на могилку и расскажешь через годик, а то и раньше, какой он бездушный подлец. И мне тебя не жалко нисколечко!

А знаешь, почему? Все просто. У меня не было первой любви и не будет ни второй, ни десятой, ни разделенной, никакой… Я, в отличие от тебя, просто не успела влюбиться! Я в этой жизни успела только вас с папой полюбить. Тебя и папу. Сильно, до одури. Я ведь даже спать с вами в одной кровати всегда стремилась. Мне без вас было невыносимо страшно и одиноко. Но теперь я привыкла спать одна в своей комнате, в своей кровати, со своими страхами и мечтами. А вот с любовью к мальчикам не вышло. Наверное, потому, что жирная и прыщавая, и потому, что на вас сильно поиздержала свои чувства. Я подросла и все поняла! Сама все поняла, без вашей помощи!

А ты — люби, пока любится! За меня люби!..»

Я отлично помню, как уламывала родителей, чтобы они разрешили «одну чуточку, одну капелюшечку» с ними поспать. Мне долго казалось, что под моей кроватью живут маленькие волосатые зеленые монстрики с желтыми глазами, и если я высуну из-под одеяла ногу, они меня схватят за пятку, утянут под кровать, и все – пиши пропало.

Папа сдавался первым, хитро подмигивал, и я понимала, что надо срочно прыгать к ним под одеяло, а там видно будет. Это было настоящее детское счастье: засыпать между папой и мамой под их тихое перешептывание, чувствуя их родные теплые тела, и следить, как по потолку быстрыми лыжными дорожками скользят отсветы фар от проезжавших машин.

А теперь их теплые тела греют не меня, а чужих мне людей! Чертовы воспоминания! Ненавижу!

«Девочка моя. Мне трудно писать тебе это письмо. Мы с папой очень старались не омрачить твое десятилетие. Ты его так ждала: тысячу раз примеряла новое платье, фантазировала о подарках. Несмотря ни на что, получился отличный праздник. Как было отрадно смотреть на твое радостное личико!

Дорогая моя доченька, я прошу у тебя прощения за то, что так все получается. Тебе сейчас всего десять лет, и ты не сможешь понять наших запутанных взрослых отношений. Но пройдет время, и я все тебе объясню. Или ты, повзрослев, сама многое поймешь: про необузданную страсть, про измены, про то, как рвется в клочья от обиды женская душа. Мне сейчас очень тяжело, очень больно и очень одиноко. Ты даже не представляешь, как мне одиноко. И, кажется, никому в этом мире нет до меня дела. Никто не воспринимает всерьез мои переживания.

Вот прямо сейчас, когда я пишу тебе это письмо, я одна в квартире. И всё, куда бы я ни посмотрела, истекает горючими слезами былого счастья. Я убрала все наши фотографии. Отец забрал свои вещи. Но куда деть занавески, которые мы вместе выбирали, а потом он меня в них обряжал, как в королевскую мантию? Куда деть кресло, в котором и сейчас вижу его сидящим перед телевизором? Куда деть наш диван, наши книги, наши годы. Почти двадцать лет жизни!

Моя родная, ты не представляешь, как невыносимо больно и страшно расставаться с двадцатью годами жизни! Своей собственной жизни! Единственной жизни! Что потом? Черная дыра неизвестности? Ночной одинокий холод? Без него, твоего отца, я как будто умираю.

Только ты, моя радость, ты, моя егоза, повод жить. Я не знаю пока, как мне справиться с болью, с обидой и со страхом. Но у меня есть ты, моя доченька, и я буду бороться за наше с тобой счастье. Ты — мой кислород. Спасибо, что ты именно такая…»

Блин…, да я плачу?! Ее голос стоит у меня в ушах, будто она сама мне все это только что рассказала.

Мама, мама, ну почему так поздно…

К черту все эти сопли, эту ненужную жалость. В конце концов, это их жизнь.

Уже совсем темно, три часа ночи. Как быстро летит время! А раньше оно текло и текло, медленно отсчитывая дни, часы, минуты. Особенно медленным оно было ночью. Не так, как сегодня. В эту последнюю ночь оно просто убегает от меня, улетает юрким чижом. Уже и до рассвета недалеко. И до полудня. С его всепобеждающим солнцем в зените.

«…почему же ты мне, мама, этого всего, или даже частички своих переживаний, не доверила пять лет назад? Если ты так меня любила, то почему не смогла поделиться своей болью? Берегла меня? От чего, от кого? От разочарования в отце? От женской горемычной участи? От слез?

Мама, тебе трудно, наверное, читать сейчас мое письмо, но вдумайся: если бы тогда, пять лет назад, ты действительно была близка ко мне душой, верила бы в мою возможность понять, утешить, я бы тебя не разлюбила, не стала бы презирать за твою унизительную «любовь» к Кирюше. У меня в голове не зародилось бы решение так жестоко тебя бросить. Возможно, мы вообще иначе бы сейчас общались. Не запоздалыми письмами, а глядя друг другу в глаза.

Мама, мама, ну почему все так поздно? Почему так подпольно мы с тобой переживали свои одиночества, боль и любовь?…»

Как же мне плохо от всех этих букв, слов, строчек. Подташнивает и кружится голова. Они будто проползают под кожу, в мышцы, в кровь, и как ржавчина, как отрава меня разъедают. От этого мутит, и мысли разбегаются в разные стороны. Надо бы выпить кипятка. Смыть всю эту чушь, эту прокисшую слезодавильную чушь. Взрослые в такие минуты, наверное, хотят выпить чего покрепче. Но это мне на потом.

А кипяток, кстати, похож на рассвет – неявный, полупрозрачный, поместительный: может стать чаем, а может — кофе. И день может стать днем рождения, а может — днем смерти.

Елки-палки, все не так однозначно, как я себе представляла. Отец ее бросил и в новой семье счастлив. Мать осталась со мной одна и теперь окучивает своего склизкого женишка. Я болтаюсь между всеми, как говно в проруби. И она меня, оказывается, так сильно любила! Или все еще любит? Или уже любит только своего ненаглядного Кирюшу?

Просыпающийся мир такой, оказывается, тихий! Еще не рассвело, но неизбежный день перламутрово-опаловой дымкой растекается по крышам домов, гладит нежные ладошки листочков липы, оседает сизой росой на газонной траве и скамейках. Нежно, мирно, трогательно. Вот что такое любовь! Когда не катят на тебя танком и не оставляют одну в окопе, а гладят нежно по голове и что-то приговаривают нежно, мирно, трогательно…

Я стою, упершись лбом в прохладное стекло, в первый и последний раз в жизни наблюдая пробуждение города. Болит голова, хочется спать, но страшно заснуть. Сон все может во мне перевернуть. И тогда я окажусь в еще худшем положении. Сейчас я хотя бы знаю, что мне делать и для чего я это делаю. Сейчас есть решимость. Но если я ее пожалею, если поверю ей, тогда – полная неизвестность.

Раз уж мама за пятнадцать лет со мной ни разу не поговорила так искренне, как она пишет якобы мне, то значит, не поговорит никогда. Да и мне ли она пишет? Вполне возможно, что это письма к самой себе, к своему придуманному материнству. Или к славной девчушке — «егозе», а не к жирной толстозадой, вечно фыркающей восьмидесяти- килограммовой доченьке, ха-ха-ха!»

«…Я подросла, мама, и понимаю, кажется, твою женскую боль. Хотя, конечно же, не понимаю, я ведь не влюблялась, и меня никто не предавал. Я просто верю тебе. Хочу верить.

Странно, что при таком разрыве с отцом я даже не догадывалась о бурях и темноте в твоей душе. Ты так умело скрывала от меня свои переживания. Ты, мам, сильная, ты – кремень! Мать – глыба!

Мы ведь все это время продолжали с папой общаться. Ты не препятствовала, наоборот, даже всегда была рада, когда он забирал меня на выходные, развлекал в зоопарке и в цирке, возил на море, водил к врачам. Ты никогда не хмурилась и не отбрыкивалась, когда я тебе рассказывала о наших походах и поездках. Разве ты меня к отцу не ревновала? Кстати! А может быть, ты хотела, чтобы он меня забрал насовсем? Может, я была тебе бельмом в глазу, напоминая о вашей прошлой счастливой жизни? Жаль, что я не узнаю правды. Впрочем…а ты скажешь ли мне ее?

Если ты еще родишь ребенка, а это вполне возможно, то не будь с ним такой «Снежной королевой», как со мной. Нет вечности, есть теплое сердце и добрые слова. Слово «вечность» детям непонятно и не нужно.

Ты помнишь, когда в последний раз меня гладила, тормошила, спрашивала о том, что я думаю, что чувствую? Тебя всегда интересовали мои отметки, мой кариес, мои прыщи, моя толстая задница. Наверное, ты стыдилась меня — такую непохожую на тебя в детстве, милую и аккуратненькую. Или правильная мать не портит ребенка слюнявыми разговорами по душам? А ты же правильная мать! Ни одного родительского собрания не пропустила! А меня мимо себя пропустила. Эх ты, мама…»

Как странно, что именно сегодня я нашла эти письма. Зачем они мне? Неужели они способны что-то изменить? Это ловушка! Капкан. Но я сильнее, смелее. Ты меня не обдуришь своими запоздалыми признаниями. Оставь их себе на память, мамочка! Умиляйся своей любви к дочери! Посмертно…

Что еще меня удивит в ее откровениях? Кстати, а зачем она вообще эти письма писала? Хотела мне их на совершеннолетие вручить? На, мол, милая, захлебнись моей любовью! А то, что ты при жизни о ней не знала, так извини, детка, не могла я вслух ее выражать, стеснялась, думала: «вот когда подрастешь, когда сможешь меня понять…»

Мое последнее утро уже проснулось окончательно. Последнее утро… Звучит трагично и немного романтично. Зашуршали, завизжали на бульваре машины. Люди гуськом из домов потянулись. Дворничиха за дело взялась. Не успела я уйти из ночи в ночь. Задержала она меня. Задержала…

Но может, так и лучше. Зато я тоже написала ей письмо. Перечитывать не хочется. Ночью все иначе видится, откровенней, смелей, что ли. Да и какая теперь разница, что там она обо мне подумает, какие ошибки найдет. А ведь найдет обязательно!

Она всегда видит все мои ошибки, даже там, где их нет. Стоит на страже и подкарауливает их. Находить ошибки — ее страсть! Найти и уличить! А затем пригвоздить: «не так, неправильно, глупо, бессмысленно…». И потом говорить умные слова, и поучать, поучать, поучать…Тошнит от ее заумства, от ее нравоучений. Задолбала! Кирюшу пусть учит!

Пора бы умыться, зубы почистить, позавтракать.

Господи, как это все нелепо – зубы, завтрак. На голодный желудок даже лучше таблетки лягут. Но так хочется есть! Странно, почему же так хочется есть? Как-то даже неприятно, стыдно за себя, что ли. Надо бы корчиться от страха, отказываться от всего радующего душу, тем более — желудок. А мне жутко хочется съесть яичницу и хлеб с маслом. Еще бы и от мороженого не отказалась. От последнего в моей жизни мороженого. Все равно «жиртрест». Я представляю, каким тяжелым будет мой гроб. Кладбищенские дядьки станут материться, удивляясь такому нелегкому пятнадцатилетнему ребенку.

Поела. Какая вкусная, оказывается, яичница! Даже без колбасы вкусная. Почему я не замечала столько прекрасных вещей – вода, утро, еда…Ведь это все было рядом каждый день! Ела — и не чувствовала вкуса. Ела, чтобы заткнуть себе рот.

Так, что еще осталось не сделанного? Загрузить свои вещи в стиральную машинку, чтобы не оставлять пахнущих мною вещей. Помыть посуду в последний раз. Полить цветы. Вычистить мобильник, чтобы не рылись в моих контактах, фотографиях и записях. Моя личная жизнь должна уйти вместе со мной!

Хорошо было бы покормить кота, но мне его так и не купили. А жаль. Хоть кто-то бы мне мяукнул на прощанье.

Кажется, все.

Хочется погладить, обнять обеими руками дом, в котором выросла. Все родное, до боли знакомое. Папино кресло, материнские фиалки на окнах, мои детские книжки, старые куклы, чашки и тарелки – все прощайте. Хм, и занавески на окнах, в которые тебя наряжали как королеву – тоже прощайте. И привычный вид из окна, и потертые дверные ручки, и даже тоскливо капающий кран, отмеряющий мои последние секундочки – все прощайте и не поминайте…

Письмо мое, пожалуй, положу сверху. Чтобы она его прочла не через сто лет, а уже завтра или послезавтра.

Вроде бы все. В туалет еще надо сходить – зря чаю напилась на дорожку. А то еще ненароком под себя нагажу во сне, вот будет потеха! Дохлая засранка. Не дождетесь!

И руки с мылом помыть. Хорошее мыло, душистое. Умеет она выбирать домашние мелочи. Умеет быть внимательной. К мылу.

Блин! Почему кран не закрывается?! Этот безрукий Кирюша только деньги считать способен!

А у меня красивые волосы… Длинные, густые, волнистые. Можно для рекламы шампуня снимать. Жаль волос. Сгниют зазря.

Надо их расчесать. Почему я раньше не замечала своих волос? Все на прыщи смотрела, давила их, гадов, как клопов. А волосы — до чего хороши! Каштановый шелк, муар. Не могу с ними расстаться. Хочется причесывать, гладить, заплетать в косы.

Да ладно…

Ну, теперь точно все. Кажется…

Да, жаль, что кота у меня нет. Хоть мишку возьму, что ли. Комикс просто – «Жирнуха Лизавета на смертном одре с мишкой». Оборжаться!

И все же возьму.

Теперь можно приступать, главное, не сбежать в последний момент. Сколько же штук их надо заглотить? Неважно, лучше больше, чем меньше. И запить тем, что покрепче.

Горло, что ли, у меня такое узкое, что они так туго пролезают? Надо разгрызать. Блин, гадость-то какая, горько. Горько. А мне на свадьбе уже и не прокричат – «Горько!»

-Жуй-жуй, Лиза, свой последний завтрак. Это, правда, не мороженое. Отхлебывай побольше и не робей, детка! Приличный человек все дела доводит то конца – так ведь она тебя учила? Будь, Елизавета, приличным человеком, не опозорь мать! Все разжуй, запей и жди своего часа с чувством выполненного долга.

- Лиза, тебе страшно? Лиза, ты что чувствуешь?

- Странно, почему я с собой так разговариваю? Немного страшно. И почему-то немного жалко. Жалко уходить вот так, одиноко.

-Лиза, а если бы тебя спросили про последнее желание?

-Мое последнее желание? Ты думаешь, конечно, я бы сказала про звонок от нее или случайное возвращение домой? Нет, я ее не жду и даже не надеюсь на чудо, а если нет надежды, то остается получить удовольствие от холодной расчетливой мести.

-Так твое последнее желание отомстить матери?

-Ну, что ты меня пытаешь, у меня голова кружится от твоих вопросов. Мое последнее желание — чтобы меня кто-то просто обнял и крепко поцеловал. Так обидно покидать мир одинокой, прыщавой и нецелованной.

-Давай лучше почитаем напоследок оставшееся письмо. Нового там точно уже ничего не будет. Огорчений ждать не стоит. Доведем и это дело до конца.

Блин, что же так режет живот? И в глазах поплыло. Ах, да — я письмо, кажется, хотела… Дочитать письмо надо… Успеть дочитать ее последнее письмо…

«Лиза, это мое прощальное письмо к тебе. На прошлой неделе мы с Кириллом расписались. Свадьба нам не нужна. Поэтому все было без шума и лишней суеты. Кирилл прекрасно видит, как к ты к нему относишься, и при этом зла на тебя не держит. На понедельник у нас билеты в Германию. Мы уезжаем на несколько лет. Кириллу дали место в центральном офисе, и мы считаем, что это лучший выход. Я все подготовила, постаралась предусмотреть ваши расходы и бытовые мелочи, чтобы вам было хорошо и спокойно. К нам приедет жить бабушка, да ты и сама это уже знаешь, иначе как бы ты читала это письмо. Я ей все объяснила. Попросила передать тебе коробку из под конфет с письмами для тебя. Папа тоже в курсе моего отъезда, и он будет о тебе заботиться.

Лиза, я знаю, что ты меня презираешь – за Кирилла, за наши с тобой отношения, за развод с отцом. Когда-нибудь я тебе все расскажу и, возможно, ты переменишь свое мнение.

Лизонька, доченька, я хочу, чтобы одно ты знала точно — я тебя очень люблю, больше всех на свете. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Никого другого – ни папу ни Кирилла я не любила так сильно и так нежно, как тебя. Скорее всего, я этого тебе никогда не говорила. Сначала думала, что и так понятно, потом, уже было как-то неловко, а в последнее время ты стала такая колючая, все мои слова воспринимала в штыки, и говорить о любви было бы просто мучительно.

Теперь же я не могу не сказать тебе – я тебя люблю, доченька! И мой отъезд — единственный способ сохранить наши отношения для будущего. Наверное, тебе сейчас в это трудно поверить, но ты уже большая и чуткая девочка, я верю, что у тебя получится. Лиза, прочти мои письма к тебе, пожалуйста. Вслушайся в мои написанные, но не произнесенные слова. Каждое слово в них правда.

Как только мы устроимся, я пришлю тебе адрес, если захочешь, то сможешь приехать к нам на зимние каникулы.

Моя дорогая, любимая доченька, заклинаю всем сердцем – береги себя, ты мне очень дорога, я бесконечно тебя люблю. Я верю, что мы встретимся уже по-доброму, глядя друг другу в глаза легко и без горечи.

Крепко тебя обнимаю. Твоя мама».

Поздно. Спасибо, мама, тебе за эти письма. Теперь мне не так страшно и не так горько уходить.

Хочется дописать тебе про мои волосы, их бы срезать да отдать кому. Но уже не смогу встать.

Плохо, совсем плохо мне. И руки что-то не слушаются. Надо бы закрыть окно, очень холодно стало. Или укрыться.

Ну, почему же так больно! Так больно! Может еще надо выпить, чтобы все перестало болеть?!

Как же больно и почему-то темно… Неужели опять ночь… Или это уже конец…

 

***

Конец этой истории совсем не такой, каким замышлялся.

Сначала я действительно почти умерла.

Растревоженная матерью бабушка решила не дожидаться воскресенья и появилась в субботу к полудню. Звонки, скорая, реанимация…Откачали.

Мать все же уехала в Германию, но гораздо позднее.

Прошло уже десять лет с того дня, когда я проживала свой последний вечер, короткую ночь с запоздалыми материнскими письмами и мучительное перламутровое утро.

Я по-прежнему пышка, но уже не прыщавая и не одинокая. У меня есть замечательный муж, маленькая дочка, друзья, работа. Кстати, я — детский врач, а попутно пишу сказки, чтобы утешать и развлекать маленьких пациентов.

Живу я в той самой квартире, которая помнит мое подростковое мстительное бегство, а мать давно в Германии. Уже, правда, не с Кирюшей, а с Генрихом. Мы часто созваниваемся, переписываемся и даже навещаем друг друга.

Я не могу сказать, что мы стали с ней очень близки, но пустынная полоса отчуждения постепенно превратилась в лесопосадку с грибами и ягодами.

В моих сказках все мамы – добрые и ласковые, папы – сильные и веселые, а девочки пухленькие и счастливые. Я сочиняю такие сказки, в которых добро и любовь побеждают зло и одиночество.

Сказки помогли мне простить себя, маму, отца, Кирюшу, одноклассников… А теперь я их пишу просто так, для своего удовольствия, и на радость другим.

Знаете, что я вам скажу напоследок?

Нет ничего вкуснее прозрачного кипятка и прекраснее раннего младенчески-розового утра!