В роддоме

Сижу я в роддоме, ожидая пока Полина навестит своего врача по случаю очередной беременности. Читать неохота, да к тому же шумно. Наблюдаю, как счастливый отец и радостно оживленные родственники, отчего-то кажущиеся значительно более воодушевленными, чем папаша, в праздничном возбуждении сначала ожидают, а потом встречают в маму с младенцем.

В зале ожидания новорожденных суета, цветы, большущие пакеты с вещами рожениц и подарками… Родственники все разные — кто побогаче, кто попроще, у них соответственно и букеты такие, и пакеты. Но все непременно с цветами и улыбками. Некоторые весельчаки пришли с надувными шариками, будто маме или четырехдневному малышу, эти шарики крайне полезны для украшения их бессонных ночей. В общем, праздником веет со всех сторон, и я впитываю это состояние с удовольствием вспоминая нашу недавнюю выписку Полины с Анечкой из этого же роддома, в этом же зале, тоже с цветами и так же в волнении и предвкушении встречи.

Раз за разом происходит повторяющаяся процедура - встреча родни с мадонной и младенцем. Малыша выносят, торжественно вручают папе, потом неожиданно, но неотвратимо выскакивающая из кустов и кадок с цветами фотографесса, всех быстро фотографирует. После чего все по очереди пытаются залезть со своим нетерпеливым любопытством под полог покрывала и убедиться –«наша порода», или «точно мальчик», или « на кого похож». После того , как все всё для себя прояснили, успокоились или разочаровались окончательно, суета замедляется. Народ степеннеет и, некоторые особо значимо относящиеся к фото на память – на море с обезьянкой, за границей у развалин Карфагена, в роддоме на руках с малолетним родственником — еще и еще по очереди фотографируются на фоне скромно украшенной больничной стены. Все непременно улыбаются, подмигивают друг дружке, возбужденно переговариваются.

Особенно приятно наблюдать когда молодые родители, соскучившись друг по другу, благодарные друг другу, нежно поцелуются и он обнимет ее, исхудавшую, с синяками под глазами, изменившуюся, но ставшую еще более дорогой и любимой. Хотя, к сожалению, это случалось не с каждой парой. Видно не все скучали и действительно рады событию. А может просто при чужих робели, отчего старались держаться важно и деловито.

Наблюдаю за родственниками и представляю, как будет выглядеть их молодая мать и во что будет одет или завернут малыш, кто здесь теща, а кто зять…

Напротив сидит пара взрослых людей – мужчина лет 45-50 и женщина около 40. Они не суетятся в отличие от остальных: пришли, сидят, ждут, между собой не разговаривают. У них с собой пакет с вещами, не большой. Из магазина «Мой малыш». Три гвоздички и тортик.

Мой взгляд выхватил из суматохи и многолюдья сначала именно эти три гвоздички и тортик. Будто люди куда-то, шли и случайно дорогой сбились. Или что-то напутали в своем маршруте. Было у них дело, план свой. Зашли сначала в ларек, купили цветочки. Затем в Пятерочке тортик прихватили. А потом что-то вспомнили и зарулили в роддом.

Все оставшееся время ожидания дочери, остальные посетители уже враз стали неинтересны для наблюдения — они были похожими в своей возбужденности и предвкушении встречи.

Надо же, недоумевала я - три гвоздички и тортик – очень печально и неестественно все это выглядело. Гвоздички сами по себе цветы, которые несут на братскую могилу . Всплыло из памяти комсомольское – «красная гвоздика – спутница тревог», «Ленин жив, Ленин жил, Ленин будет жить!», а также День победы. Ладно, думала я, денег маловато, это понятно, все же цветы, опять же поколение какое, тоже можно понять и простить, но тортик в роддом кормящей матери! — это вовсе непонятная история, люди не в теме абсолютно.

Парочка меня заинтриговала. Градус моего интереса стал существенно выше, чем просто у соглядатая в ожидании.

Я уже стала переживать, что Полина скоро вернется, а я так и не узнаю, кого они встречают, как они будут фотографироваться и заглядывать под полог кружевного покрывальца.

Но переживала я напрасно, вскоре их очередь настала и они передали свой мешок с вещами в комнату для одевания. Потом мне кто-то позвонил, я включилась в разговор и случайно успела отвлеченно шарящим в пространстве взглядом, выхватить ужасно некрасивую женщину. Настолько поразившую меня своей некрасивостью, что я уже не смогла продолжить разговор и скинула абонента. Мне даже показалось, что я сидела, открыв рот от изумления такой каверзе природы.

Ей было немного за 40, как мне показалось, но выглядела она старой. Ее лицо завораживало, его хотелось рассмотреть, но одновременно оно и устыжало, отчего и смотреть на нее было как-то неловко. В этой женщине не было физического уродства, изъяна или дефекта - она просто была ненормально, неестественно непривлекательна.

Женщина была не только некрасивой лицом, ее фигура была поделена пополам на объемный верх и тонкие длинные ноги, врастающие в плоскую, квадратную, широкую попу. Атлетические плечи, масштабная грудь, большие руки с кистями и запястьями точно не для поцелуев, многолетняя сутулость с подбородком, втянутым в горло, еще больше отдаляли ее от женственности и женскости. Единственный, но неоспоримый признак ее принадлежности к роду «женщина настоящая», был сверток с ребенком.

Она выскользнула из комнаты для переодевания как то слишком быстро, без фотографирования и гордого позирования своим новорожденным сокровищем. Несколько секунд и она уже была в отдалении от этого лобно-торжественного места. Вот идет она, замедляя свой широкий ход, несет в руках сверток, как в кино носят героини резинового пупса.

Оторвав взгляд от свертка, а мысли от пупса, я замечаю, что из глаз этой большой и странной женщины текут слезы. Она их даже не вытирает. Не чем. Руки заняты свертком, на котором даже ленты нет и непонятно, капают слезы на сына или дочку. Ее темные, редкие, немытые, слегка вьющиеся волосы, слипшимися прядками опадали на щеки, когда она наклоняла голову к свертку, вероятно для того, чтобы слезы были не так видны.

Только в середине зала к ней подошли эти двое с тортиком, замеченные мной ранее, тряся перед ней неуместными гвоздичками. Они, вероятно, тоже не уследили за ее выходом из дверей переодевалки. Мужчина держался как-то отстраненно, чужацки, он все мял в кулаке эти странные здесь цветы. Ей, горюющей матери, они явно были не нужны, да и ему, видно, кулак жгли. А его спутница, что-то тихо говоря матери свертка, легко, по-свойски откинула уголок покрывала, спокойно и быстро глянула на ребенка, что-то еще сказала, отчего у некрасивой женщины опять полились слезы. Мужичок сбегал к скамейке за тортиком, догнал их и они быстро скрылись за дверью больницы.

Вся эта картина промелькнула очень быстро, поскольку женщина с ребенком, шла по залу ни разу не остановившись, а только притормаживая свой сильный шаг. Сколько нужно времени пройти по диагонали от двери до выхода , метров 25-30? Да не больше минуты.

Я сидела и смотрела, ловя каждый миг, каждый жест, каждую деталь, скорее ощущая, чем осознавая, нестандартность такой ситуации и такой встречи мамы с младенцем. Меня эта женщина поглотила целиком с первой секунды. Я забыла обо всем на свете – о дочери и ее беременности, о телефонном звонке, о людях вокруг. Я не слышала голосов и шума от других гостей. Как будто стояла гробовая тишина и пустота вокруг. Была только большая, некрасивая и печальная женщина в слезах со свертком в руках. Безучастная к этому свертку. Не глядящая на него, несущая своего ребенка как неизбывную, но необходимую ношу свой жизни.

Они ушли, я все сидела в своей внутренней тишине и удивлении, а в моем воображении, как хвосты комет пролетали фантазии о болезнях и дефектах этого младенца, над которым льют слезы с первых его дней. О долгих днях и ночах одиночества его матери и случайной беременности, о тревожном ожидании, смертельном испуге на УЗИ, решимости и надеже, упреках и обвинении, страхе и отчаянии, ненависти и жажде чуда, вере и смирении, боли без надежды на радость, победы в родилке и разочаровании первой встречи, о долге, силе и любви…

Моя голова стала калейдоскопом, а точнее мясорубкой, в которой стремительно крутились и перемалывались в нечто бесформенное куски моих фантазий о причине ее горьких и молчаливых слез.

Я

на всю жизнь, кажется, запомнила этот минутный вдох без выдоха, острую боль и облегчение в своем в материнском сердце и свою конечную мысль, которая была быстрой и звенящей, как разбившееся стекло - за что ей это все, Господи?!