Свинина Борька

Свинина Борька

 

-Фхр, фхр…Наконец-то выпустили из этого противного мешка! – завопил поросенок, пытаясь встать своими новенькими копытцами на землю. Тут же «высыпался» за ним и второй. Поросята соприкоснулись пятачками, потерлись розовыми ноздрявыми кнопками и поняли, что снюхались. Этой парочке теперь вместе бытовать — стоило бы подружиться. После езды по разбитой дороге малышей сильно штормило, маленькие розовые ножки, обутые в бежевые замшевые пинетки-копытца то и дело подламывались, и поросята комично заваливались на бок.

Их выпустили погулять во двор, пока шли последние приготовления нового поросячьего дома.

Малыши радовали глаз живостью и здоровьем – хозяйка была опытная и выбирала хрюшек умело. Она знала, что молочный поросеночек должен быть непременно с бодро закрученным хвостиком, и сосунки, у которых под мягкой попкой куце болталась слабая, обвислая веревочка, вызывали у нее искреннюю жалость и сочувствие – кому глянеться такая поросячья печалинка!

Хозяйка с любовью и расстановкой выбирала поросят, ей нравилось обхватывать руками их тугие широкие спинки, слушать частое дыхание в поросячьем подреберье и биение юного сердечка. Нравилось щекотать крепкие, поджарые, но по-детски трогательные пузики. Рассматривая животных, женщина бережно прикасалась к мягким пуговичкам поросячьих пятачков, чтобы убедиться в их влажной прохладности. Она ласково проводила своей шершавой, загрубевшей от работы ладонью, по колкой блестящей щетинке, покрывавшей нежную и чистую кожицу.

Выбор поросят оставался редким, волнующим женскую душу, отрадным островком среди постылых, однообразных будней, заполненных на тяжелым, но привычным крестьянским трудом. Собираясь в дорогу за свинками, она не думала о них, как о будущем мясе и сале. Ее влекло их писклявое младенчество, потешность детской возни и возможность выбрать самых лучших. Детей столько не родить, чтоб малышней налюбоваться. Поросята возвращали ее к собственному материнству и молодости.

Несмотря на крестьянскую закалку, ей не нравилось, когда соседки трындели о молочном поросенке, начинённом гречей, потрохами или чем другим. Видимо, тонкие струны ее женской души, не востребованные в жизни, вибрировали и откликались именно на маленьких поросячьих детенышей. Но это не мешало хозяйке делать отменную свиную тушенку и домашнюю колбасу — пальчики оближешь. И жаренка из свежего мясца только забитого кабана не успевала простыть и поглощалась домочадцами в миг.

Женщина вернулась во двор, неся в руках старую, но дочиста выскобленную чугунную сковороду, полную молока. Как только сковорода краем коснулась земли, малыши с пронзительным голодным визгом здоровых и веселых детей накинулись на молоко и, отталкивая друг друга, заелозили рыльцами в поилке. Они тонкими ножками суетливо перетаптывались вокруг еды, кружились, будто выбирали, где сытнее и слаще. Малыши толкали пятачками друг друга, желая отобрать молоко, урвать себе долю побольше. Ели сосунки торопливо, наперегонки, смачно чавкая, похрюкивая от удовольствия. Земля вокруг их первого домашнего стола была густо забрызгана белыми кляксами.

-Ну и поросята! — весело всплеснула руками хозяйка, радуясь их хорошему, здоровому аппетиту.

Пока малышня забавлялась с вылизанной до блеска сковородой, женщина наводила окончательный порядок в пуне, специальном для месте поросят в сарае: кинуть еще немного соломы на пол, налить свежей воды, проверить щеколду на входе …

Поросята так разыгрались, что пришлось ловить их по одному, чтобы переместить в новый дом, где им предстояло жить долгие месяцы. В сущности, эта беззаботная и радостно визгливая беготня по двору была последними вольными минутами их жизни. Но по малолетству они этого не знали, а хозяйка предпочитала такими мыслями голову не забивать. У нее и так хлопот полон рот, куда там еще сантименты лишние разводить.

В пуне свинодеткам было хорошо – чистая солома под бочком и всегда тепло, из маленького оконца льется свет, ветерок доносит запах сырой земли, вечерней студеной изморози и еще чего-то неуловимо вкусного и ароматного с кухни, откуда хозяйка выносила молоко. Вечером, по случаю покупки поросят, собралась вся семья, и на кухне готовился хороший мясной ужин.

Заснули поросята на новом месте довольными и счастливыми. Притулившись друг к дружке, запросто делясь своим поросячьим теплом, они мерно посапывали и причмокивали. Иногда их велюровые полупрозрачные ушки вздрагивали от того, как на темной улице без дела брешут собаки, или чутко, сквозь сон, откликались на шум, доносящийся из дома.

Утро пришло в пуню светлым и сытым. Гульба гульбой, но хозяйка о своей заботе не забывала и малышей накормила добротно и вкусно. Знала, чем и как выкармливать поросят, чтобы те росли здоровыми, крепкими, красивыми.

-Доброе утро, детки! Кушать подано! – весело покликала их женщина.

Постояла, с удовольствием наблюдая за отменным аппетитом животных и радуясь, что еда пришлась по вкусу. Ей захотелось немного с ними повозиться, почесать животики, потеребить в пальцах крошечные ушки; убедиться, что малыши крепки, здоровы, и первая ночевка прошла нормально. Животинки радовали, умиляли, находиться с ними было приятно.

Уходя, женщина привычным движением закрыла щеколду, та жестко лязгнула, поросята на миг прервали ранний завтрак, поднялись было их чуткие ушки, но теплая молочная еда вернула обоих в настоящий момент, затмив собой далекое и неизвестное будущее.

Хозяйка в этот день несколько раз заходила в сарай проверить поросят, принести им еды, убрать навоз, и все думала об именах. Чтобы там дальше ни происходило, у каждой скотинки должно быть собственное имя. Опершись на загородку, женщина смотрела на торопливо и шумно лопающих свою нехитрую еду животных и решала, как кого назвать. Малыши, на первый прикид, были неразличимы – порода одна, цвет похожий, но внимательный хозяйский взгляд видел, что один был чуть поменьше росточком и за ушком, на сером пятнышке, щетинка у него топорщилась духом противоречия. Шустрый будет подсвинок, подумалось женщине. Пожалуй, ему Вьюн подойдет. Хвостик вон как завивается, две петельки «выкаблучивает»!

Второй поросенок был чуть смирнее, повежливее возился рыльцем в корыте, казался немного потолще в спинке. Крепыш! К нему хозяйка сразу чуть ласковее отнеслась, еще когда выбирала животин. Засмотрелась она на ребятенка свинского и своих пацанов вспомнила — зорька уже занялась, пора их в школу поднимать, завтрак справлять…

Махнула на прощанье рукой в сторону пуни и бросила на ходу:

- Борькой будешь, Бо-о-орькой…

Так Вьюн и Борька получили имена, и жизнь их потекла размеренно и ясно. В окошке новая зорька — в корытце свежая мешка. Доброе сытное утро. Днем беготня в пуне от стенки к стенке — надо покувыркаться, мордочками потолкаться — в общем, свои пацанские дела. И непременно покушать теплой вкусной мешки из пареной в пузатом чугуне картошки, мучицы, тертых бураков, остатков хозяйской еды … и все это разнообразие забелено сухим молочком, а порой и настоящим, коровьим. Вкуснотища!

Потом нужно основательно полежать на соломе, дать жирку завязаться, сладкой сытой дремой насладиться. Спросонья водички похлебать, опять побегать, поегозить, побаловничать, пока еще шустрить в охотку и бока салом не обросли. А вечером опять теплая и сытная хозяйкина хряпушка.

-Свезло-то нам как, Борька! — прислонясь к дружку, зевая, радовался Вьюн.

-Да-а-а, не то слово «свезло» — просто праздник души, — сонно утыкая пятачок в свежую соломку, соглашался приятель.

Поросята росли и взрослели. Прошло несколько месяцев с той поры, когда шестинедельные отъемыши поселились в хозяйской пуне. Уже подсвинками стали, мясцо нагуляли, округлились в боках и окорочках. Топорщилась подростковая щетинка – несговорчивая и колючая. Пятачки все чаще хмурились и выказывали недовольство то соломой, то мешкой, жидко забеленной молоком, а как пошла трава свежая, то и она им частенько не по вкусу бывала. Щавель, крапива – да, хорошо. Клевер ароматный – тоже сойдет. Но подзаборная пыльная травка, которую хозяйские пацаны, ленясь ездить в поле, надерут в мешок — и айда на речку, им очень не по нутру была. Стоят недовольные, бурчат, рыльцами нехотя копаются, но съедают — куда денешься. Играли свинки уже меньше — тесновата пуня стала для беготни и баловства. Степенность молодецкая появлялась — вес уже к полтиннику подходил.

Животные стали подрастать, и хозяйка все реже с ними забавлялась. Уже не так ласково на них посматривала, перестала гладить по спинкам, щекотать животики и мягко перебирать бархатистые нежные ушки. А им так хотелось еще почувствовать шершавые, но родные ласковые руки, услышать протяжно-нежное — «Бо-о-орька, Бо-о-орюшка» или нарочито строгое, но по матерински доброе – «Ах ты, Вьюн, безобразник!».

День ото дня поросята становились солиднее, шире в спине. Мощное туловище крепкой горкой возвышалось над четырьмя ножками, казавшимися несоразмерно маленькими упитанному верху. Играть они совсем перестали, сонно перетаптывались, стоя на месте, или уныло бродили по пуне, расходясь в конце концов в разные углы. Там лениво и долеживали до вечернего прихода хозяйки с теплой, пахнущей домашней стряпней хряпой.

Кормить поросят стали основательней, хозяйка приносила ведро с мешкой дважды раза в день — на утренней зорьке и на вечерней, хряпа была крепкая, сытная, вкусная благодаря остаткам с хозяйского стола. В общем, свинкам жилось сытно, чисто и достойно.

Со временем стали раздаваться за стенами их обжитой пуни непонятные слова: «до мясной кондиции», «к холодам, как ночью подмораживать станет», «хороши кабаны, только бы не застыли, соломы им побольше»…

Подсвинки уже так укрепились в теле, что, пожалуй, и не подсвинки уже, а настоящие боровы. Хозяйке, наверное, и не обхватить даже обеими руками — такое добротное туловище.

В пуне теперь жили две огромные ворсистые сардельки, из-под которых виднелись костяные игрушечные копытца. Спереди «сардельку» украшала жемчужно-розовая, перламутровая от влаги пуговица, с двумя подрагивающими дырочками, над ней виднелись крошечные глазки под припухлыми покрасневшими веками с редкими рыжими ресницами, а сзади приветливо помахивала петелька тонкого, кокетливого хвостика (между прочим, есть гурманы-любители именно этой веселой детали поросенка).

Боровы большей частью лениво валялись на соломе, перехрюкиваясь о том-о сем. Копыта их загрубели, животы отяжелели, некогда трогательные и ворсистые ушки обвисли и топорщились острыми игольчатыми щетинками.

Дни становились короче, когда женщина приносила в пуню еду, с улицы все чаще залетал морозный ветер. Хозяйка уже совсем не обращала внимания ни на Вьюна, ни на Борьку. Молча выливала из ведра хряпу, молча наводила порядок в пуне, меняла солому, чистила корытца… и уходила, не взглянув на питомцев. Да и свиньи равнодушно встречали свою благодетельницу. Бывало, раньше подбегали, терлись влажными пятачками о ее колени, сопя, задирали рыльца и, часто помаргивая рыжими ресницами, влюбленно осматривали маленькими поросячьими глазками мамку-кормилицу. От хозяйкиного фартука всегда такой вкусный шел запах еды, что поросята тянулись и его пожевать.

Когда на землю основательно лег снег, свиньи совсем отяжелели, редко вставали побродить по пуне, не ленились разве только дойти до корыта. Они сильно зажирели, кожа собиралась на холке упругими сальными складками, а над складками топорщилась желтая, как стариковские ногти, плотная щетина, напоминавшая истертую зубную щетку. Уши картонно затвердели, исчезла их трогательная нежность. В пуне Вьюну и Борьке стало совсем тесно и душно. Воздух — то ли от нечистот, то ли от сумрачных дней — казался вязким, грязным и унылым. Окно давно было закрыто, и только когда женщина убирала в сарае, она впускала морозный уличный воздух.

А на днях с хозяйкой зашел какой-то коренастый мужик с большими кряжистыми руками, в телогрейке и с папиросой во рту. Постоял, посмотрел внимательно на Вьюна и Борьку. Ткнул пальцем в одного из них, что-то буркнул хозяйке, и они спешно ушли из душной пуни. Потом еще долго по сараю мерзкими, вонючими мушками роился этот новый для свиней запах табака. После прихода странного дядьки, атмосфера в пуне стала все больше походить на давно забытый мешок, в котором привезли поросят в дом – тесно, темно и тревожно.

Борька стал сумрачным и злым. Несколько раз назло хозяйке перевернул корыто с едой прямо ей на ноги. Теплая хряпа обильно залилась в калоши, обрызгала ноги, юбку и фартук. Женщина зло выругалась, больно пнула заляпанным носком калоши Борьку в бок : «Ух ты, гад такой, паразит свинский!». Схватила ведро с помоями и ушла, громко хлопнув дверью.

Кабанам стало уже лень есть и пить. Они через силу подносили к корыту свою тушу, почти в центнер весом, чудом державшуюся на несоразмерно маленьких холодцовых ножках, и с громким чавканьем всасывали в себя разваренную хряпу.

Хозяйка после Борькиной выходки, подвинула корыто ближе к загородке и переливала туда еду, приподняв ведро. Убирать в пуне стал хозяйкин муж. Он был здесь чужак – пах машинным маслом, а не кухонными вкусностями, на свиней вообще не глядел и все время матерно ругался, проклиная за вонь и нечистоты.

Через несколько недель случилось странное. Истоптанную вдоль и поперек животинами пуню хозяин разделил на две части. Поставили по корыту и поилке – каждому хряку отдельная каморка, где хватало места только валяться у корыта, даже не утруждаясь к нему подходить: чуть морду подвинул — и хряпай, сколько влезет.

Вьюн и Борька с перемене отнеслись с неприязнью, которая, впрочем, быстро растворилась в смрадном воздухе, и они опять тупо и равнодушно смотрели на корыта с едой, друг на друга и на редких, уходящих в зимний сон, заблудившихся мух.

Однажды хозяйка, то ли перепутав что, то ли решив побаловать скотинку, налила Вьюну вместо теплой мешки сладкой воды. Борька лопал равнодушно свою утреннюю порцию счастья и недоумевал, что за прозрачная хряпа у сокамерника. Вьюну этот компот поначалу понравился, он жадно, с голодным чавканьем все выхлебал. Но вскоре в животе заурчало. Боров подергал сердито хвостом, поморщил пятак и заснул в ожидании нормальной, положенной крепкому свину еды. Но вечером все повторилось. Он попробовал было сунуть рыло к Борьке, но до корыта не достал, лишь ободрал морду.

Борька напарнику посочувствовал, но помочь ничем не мог. Похлебал свое – и на бок.

Утром другого дня, уже посветлу, из под двери сарая донесся знакомый, неприятный запах дымного дядьки. Свиньи затревожились, в хрюканье стали проскакивать визгливые нотки. Было слышно, что во дворе какая-то суета, гомон — непонятные и незнакомые звуки будоражили скотину.

Вдруг Борьке вспомнилась похожая суета, но из такого далёка, что эти образы трудно было восстановить в заплывшем жиром мозгу. Он точно знал, что-то похожее в его жизни уже бывало, и связано оно было с чем-то хорошим, новым. Плотно поев и отвернув свою морду от каморки Вьюна, он сыто задремал, уткнувшись в пук золотистой соломы, пахнущей полем, прелой травой и клевером.

И привиделось спящему Борьке: много их, маленьких визгливых поросят – братьев и сестер, все тянутся к большой, белой, сисястой мамке – там вкусное сладкое молоко, там уютно, тепло и надежно. Шум, доносящийся с хозяйского двора, суета, гомон чужих голосов, звяканье тазов и ведер, не потревожив свинскую душу, тоже вошли в дивный Борькин сон. Потом ему припомнился сумрак мешковины, грубое потряхивание на кочках, едкий запах машины и новый двор… Молоко в сковороде, ласковые руки хозяйки – всё и это снилось сытому борову. Громкий поросячий визг, доносившийся со двора, Борька принял за продолжение сна — он не мог знать, что это было прощальное предупреждение его сокамерника.

-Новый дом, новая жизнь, — успокоенно разгадал свой сон Борька, вспомнив, как его «высыпали» из мешка на хозяйский двор. В блаженном предвкушении чего-то заманчивого и приятного он проспал почти до вечера, пока его не разбудили шаги хозяйки. Она принесла ему такой ароматной и вкусняцкой мешки, какую он с роду не пробовал. Жадно чавкая, извозив все рыло в вожделенно-ароматной хряпе, Борька окончательно поверил в свой сон о новой, прекрасной жизни: теперь он один и еда будет всегда такая наваристая, смачно пахнущая тем запахом, что частенько доносился с хозяйской кухни.

Ох, Борькино счастье, что не ведал он, на бульоне из кого сварена его восхитительная хряпа, не предполагал остатки кого он с такой жадностью и радостью пожирает! Но у хорошей хозяйки все в ход идет — даже негодные для тушенки и домашней колбасы обрезки, жилы и прочие неликвиды…

А к выходным хозяйка и Борьке принесла вкусной сладкой воды.