Елена Горелик. Век рождения бабушки

Отмечала ли свой день рожденья моя бабушка? Думаю, нет. Ведь она даже не знала дату своего рождения, а год — тоже примерно: его отсчитывали от года рождения ее брата, и получался — 1888. Девятнадцатый век! Фамилии, можно сказать, не было, она давалась в таких случаях от имени отца — Никитина. Какая же фамилия была у отца Никиты — не известно. Крепостное право отменили задолго до ее рождения, но на деле, видимо, ничего не изменилось. Реформы действительно запоздали в Российской империи, теперь я это точно знаю. Одним словом, рождались дети в этот мир незваными. Они приходили сами по себе: слабые, беспомощные, отвлекающие от работы, от ежедневной привычки добывать себе хлеб. Потом они могли заболеть и умереть, кто оставался — выживал чудом. Наверное, уже только ко взрослым детям появлялась привязанность и любовь.

Я застала отголоски этого дикого «первобытного» состояния нашего народа. Нет, меня, конечно, любили, ждали моего рождения, берегли. Та же бабушка, уже будучи в преклонном возрасте, оставалась со мной, рассказывала мне сказки, качала мою кроватку по ночам.

Одним словом, у меня была своя родная Арина Родионовна. Она, родившаяся при Александре III, совсем недалеко от Пушкинских гор, могла бы сейчас многое поведать о помещичьем укладе Российской империи, о революции, о том, как владельцы огромного поместья уехали в эмиграцию, оставив «свой» в нескольких поколениях народ, большевикам на откуп. (Вспомните «Вишневый сад» Чехова, когда слугу забыли в закрытом доме). Как потом этот народ «растворился» в городах, перестав выращивать лен. Когда-то Псковская земля славилась именно этим.

Но вековые привычки и традиции не уходят, не исчезают даже через несколько поколений, что уж говорить про всего лишь одно, два. При бабушке, да и потом, я все время пыталась доказать, что тоже что-то значу в этой жизни: то слезами, а рыдала я часто, до распухших глаз, до заикания; то глубокой грустью в глазах, что замечали даже соседи. Может поэтому я иногда делала злые вещи, ведь их сделать легче, чем хорошие. Тогда меня опять замечали, и я будто хотела сказать: ну вот, полюбуйтесь, я же тоже что-то могу!

Когда бабушка умерла, я вдруг ощутила пустоту. Стало понятно, что она для меня значила. Со мной рядом не стало человека, который целиком посвящал свою жизнь мне. На такое способна только бабушка. Без нее я осиротела. В садик меня не отдавали, приглашали чужих старушек, которые соглашались посидеть с ребенком. Часто, еще совсем маленькая, я оставалась дома одна.

К чему я все это? Да, к тому, что дни рожденья стали праздноваться в моей жизни не сразу, а гораздо позже. Таким образом, «гуманизация» моего рода происходила на моих глазах. Дай Бог памяти, мой первый день рожденья отмечали, когда мне было лет десять. Моя мама, вспоминая бабушку, изредка ее цитировала, донося до меня эти самые отголоски древней крестьянской жизни, хранившей обычаи предков с незапамятных времен и народную мудрость.

Своего последнего мужа, который был младше ее на шестнадцать лет, моего деда, бабушка велела похоронить на старом кладбище: «потому что там есть церковь». «Но это развалины, а не церковь»,- говорили ей. «Так ее же восстановят, как вы этого не понимаете?», — недоумевала бабушка. А ведь шел 1957 год. Еще никто не собирался ничего восстанавливать, вообще, не знали, что делать с этой грудой кирпичей, в которой угадывался храм божий.

Я помню жуткие пошлые рисунки внутри разрушенного здания, осквернение было чудовищным. Стали разорять и могилы. К счастью, могила моего деда была никому не нужна. Разоряли старые захоронения, фамильные склепы купцов, богатых жителей древнего финского города… На кладбище уже и ходить было страшно, оно становилось совсем заброшенным. Но бабушкино пророчество сбылось: церковь возродилась, только уже в девяностые, почти через сорок лет. Бабуля, конечно, не дожила. Но тогда, в далеком пятьдесят седьмом, только она, не читавшая газет и книг, вообще не умевшая читать и писать, смогла это предвидеть, да еще и настоять.

Обрывки воспоминаний трудно склеиваются и невольно обрастают домыслами, моими фантазиями, версиями, выводами, которыми я сейчас делюсь. Будете смеяться, да простит меня бабушка, но своих двух дочерей, мою маму и тетю, шутя или полушутя, она называла «говнами», а в каждой шутке, как говорится… Эти «говны» были половиной от всех родившихся у нее «говен». Две другие дочери умерли. Она так говорила, видимо, когда хотела указать им место, чтобы не перечили. Мама улыбалась, вспоминая это. Она любила свою мать, и когда было трудно, конечно же, призывала ее на помощь, а кого же еще? Невзирая на пережитки, темноту, дремучесть, бабуля сохраняла до последних дней жизни трезвый и ясный рассудок. Мама мысленно обращалась к бабушке, даже когда той уже не было в живых — это связь времен, связь поколений, нить, соединяющая нас с вечностью.

Не так давно я побывала на своей малой родине, откуда, прячась от коллективизации, уехала семья моей мамы, а потом, вернулась в те места, спасаясь от войны, надеясь пережить страшные дни там. И пережили… Маленькие домики, старое кладбище, проросшее насквозь сиренью, знакомые фамилии на крестах и памятниках, где-то тут мои прадеды и прабабушки. Нескошенная трава. Это была единственная деревня, которую не сожгли немцы.
Пожилая женщина, тетя Валя, не сразу, но все же вспомнившая мою тетку, свою ровесницу, рассказала мне немного про деревню: какая она была когда-то большая и значимая, как голодали во время войны, а врывавшиеся в дома партизаны забирали не еду, ее не было, а последние валенки, спрятанные в печке. Как они жили в постоянном страхе, но хватало сил и смелости собираться молодежной компанией в одном доме. Мои после войны сразу уехали и больше никогда не возвращались в деревню. Только от мамы я слышала про живописную природу среднерусской полосы, про то, как она вместо старшей сестры ребенком неполных двенадцати лет работала при немцах на строительстве железной дороги, спасая тем самым сестру от угона в Германию.

Побывала я и в господском доме, теперь музее династии дворян Философовых. ByfgVqcjTJk
Сделала вывод, что владельцы имения, были одни из достойнейших представителей петербургских дворян: не только пожинали плоды труда своего народа, а старались в свою очередь сделать для них все возможное. Но случилось то, что случилось. Немногочисленные потомки Философовых живут в Европе, в России никого не осталось. Последний Философов, сотрудник «Эрмитажа», был репрессирован и расстрелян еще в тридцатые годы. Бабушка, наверное, могла бы про них рассказать, но, к сожалению, до меня не дошло практически ничего.

Думаю, еще не раз вернусь в те края.