4. Старый двор. Юзик …и конец всему.

По- моему, почти в каждой из шестнадцати квартир нашего двора жили по-своему примечательные и забавные люди, о многих вспоминаю с удовольствием и детской чистой теплотой.

Еще один яркий персонаж — ничего подобного я больше не встречала! — был как герой немого кино или представитель НЭПа. Во дворе его звали Юзик. Он почти ни с кем не общался, здоровался, если только встречал человека нос к носу. Юзик был известным в городе шулером-картежником, а выглядел как старый провинциальный актер – всегда в шляпе, всегда с тростью, чисто выбрит и нашипрен. Одет был в клетчатый пиджак, рубашку с запонками, наглаженные брюки и лаковые туфли. Внимание, акцент! — на мизинце золотой перстень с темным плоским камнем и длинный ноготь.

Юзика я видела исключительно проходившим через двор из города или в город, ни в каких дворовых мероприятиях – свадьбах, похоронах, сварах и дружбах он не участвовал. Юзик всегда был сдержан, горделив, проходя мимо меня, не замечал или улыбался, приподняв уголок одной губы. Этот чудной осколок старого режима жил в тупике, в конце флигельных пристроек. Юзик казался самым загадочным и непонятным обитателем двора, где все на виду и всё про всех известно даже детям. Много позднее, читая Булгакова, детская память подкинула мне образ Юзика в ответ на описание Клетчатого.

Детей во дворе было мало. По старшинству располагались мы так: Юрка — будущий урка, Славка — по кличке Салабончик, мы с братом и пара мелюзги его возраста. Дружить мне приходилось с жутким Славкой. Он был целиком, до последней реснички, рыжий, некрасивый, косоватый, с толстыми слюнявыми губами, а главное, злой и вредный. Меня он постоянно обзывал «сколопендрой» — до сих пор не знаю, что это такое, но обижалась до слез. Я же, трусливо убегая в другой конец двора или стоя на ступеньках нашего крыльца, обзывала его Салабончиком. Славка, подлец, меня часто обманывал. Выманит из дома погулять, чтобы и его отпустили на улицу, а потом убежит в другой двор к мальчишкам, куда мне не разрешалось уходить. И я оставалась играть во дворе одна.

Славка был полукровка, о чем его бабка часто орала на весь двор, когда он от нее удирал: «ах ты, кацапское отродье, морда твоя рыжая-бесстыжая!». Хотя его мать, парикмахерша Линка — яркая, породисто-рыжая, чистокровная еврейка, была удивительно хороша собой, и бабка его, Надька, была рыжая, и отец ее умерший, говорили, был рыжий. Линка-предательница по юной дурацкой любви вышла тайком замуж за случайного Лёшку. Полный мезальянс! Лёшка был русый, с белесыми бровями, лупоглазый, круглолицый — простой, как пряник, и по бабкиному выражению, «хитрожопый, как сто жидов». Это потому, что он ее девочку Линочку охмурил. Бабка Надя по любому поводу нападала на бедного Лёшу, Линка тоже, бывало, подпевала, а он только улыбался и продолжал любить свою Линочку, сносить ее измены и помыкательства сварливой тещи.

Обитало это визгливое семейство в десятиметровой комнатке: бабка — Надька Рыжая (во дворе все ее так звали), Линка, Лёшка и Славка. Жалкая каморка папы Карло с нарисованным очагом сошла бы за будуар с камином, в сравнении с их жилищем. В этой халабуде каким-то волшебным образом помещался целый мебельный отдел: две высокие железные кровати с шишечками на спинках, шифоньер, комод, пара стульев, вешалка, крошечный столик. Ходили, правда, бочком — и то, когда кто-то лежал на кровати. Места для жизни уже практически не оставалось — только для сна.

Готовили они до самой поздней осени во дворе на вонючей керосинке, а зимой — в предбаннике, из которого был еще вход в другую квартиру с двумя просторными светлыми комнатами и кухней, где красиво и благополучно жили бездетные морской офицера Иван Тимофеевич и его жена Маруся. Вот такое советское распределение — «каждому по возможностям…».

Когда Славка, мой «дружеский враг», стал уже подростком лет двенадцати, из дальнего флигеля выехала татарская семья, освободилась квартира во внутреннем полуподвале — он с родителями туда и переселился. Наконец-то они зажили по-царски – небольшой палисадник, кухонька и две комнаты. Правда, на все это роскошество только пара крошечных окошек, но это было ерундой, в сравнении с их бывшей узкой норкой в форме носка.

Новоселье отмечали всем двором — пили, ели и весело гуляли. Надька Рыжая с Линкой щедро накрыли стол, соседи тоже принесли свою еду и выпивку — кто что мог. Веселье или похороны проходили всегда всем двором, до тех пор, пока народ не стал разъезжаться, улучшая свое жилье, или когда на место умерших подселялись чужие, непонятные, не свои. Но точно помню, что еще Новый, 1974-ый год встречали все вместе — с нашим холодцом, оливье и шубой, Линкиными гефилте-фиш и форшмаком, тети- Фириным безе, селедочкой Соломоновны и «наполеоном» Веры Васильны. Только Ленка с Толиком были всегда «за просто так», но их не гнали.

Разлучилась я с двором в лето своего тринадцатилетия. Мы переехали в кооперативную квартиру и оказались на другом конце длинного проспекта Кирова. Но что любопытно – наш новый дом стоял тоже неподалеку от рынка. Правда, это уже был современный крытый рынок, а не шумный, изобильный южный базар.

Чужая школа, другие одноклассники, рождение новых дружб и любовей ожидало меня в предстоявшем учебном году. Сто семьдесят девять соседних квартир вместо шестнадцати сильно перекроили привычную ткань дворового бытия.

Через какое-то время наш старый двор начали расселять, и жильцы радовались предстоявшим переменам. Бытовая жизнь обещала стать более комфортной и просторной. Кипели споры и страсти, считали и пересчитывали полагающиеся квадратные метры и комнаты. Тревожились и мечтали о хорошем этаже, о загадочной лоджии и чудесном балконе. Обсуждали, что брать с собой, а что — на свалку или в комиссионку. В итоге почти всё забрали в новое жилье — балконы с лоджиями превратились в подвесные сараи. Эта суета длилась долго, и все получили удовольствие сполна, сто раз переругавшись и помирившись. О переселенческих перипетиях мы узнавали от бабули, она в подробностях любила пересказывать маме все дворовые сплетни, истории, скандалы.

Наконец, все насельники старого, шумного, зеленого двора с палисадниками и нескромно сохнущими у всех на виду панталонами, с колонкой и дощатыми отхожими местами, сараями и ледником, получили современные квартиры в новостройках. Жили они теперь довольно далеко от центра, в совершенно ином пространстве сухих отношений с соседями, сухой травы у подъезда и сухих кранов — с водой в новом микрорайоне было хуже всего в городе: вода текла из кранов до восьми утра и после восьми вечера.

Долго я не приезжала на родину. Потом, в редкие приезды с семьей торопились сразу к морю, к магнолиям, мускату и чебурекам.

Когда мне перевалило за тридцать, и я была дважды мамой, имела два высших образования и собственный дом, мы с мужем вдвоем поехали в Крым. Торопиться нам было некуда, решили на несколько дней остановиться в моем родном городе у друзей семьи. Тогда мне впервые захотелось пройтись по забытым улицам, увидеть памятные места: детский парк с каруселями и зверинцем, где отмечали мои дни рождения, музыкальную школу в Доме учителя, кафе на углу Пушкинской, где всегда покупала молочный коктейль за одиннадцать копеек, кинотеатр Шевченко — там я семь раз посмотрела французскую комедию «Четыре мушкетера», книжный магазин, перед котороым ночью в очереди дежурила с номерком на руке, чтобы купить подписку на вожделенный многотомник, базар — и, конечно, старый двор.

Мне хотелось показать мужу мою родину, рассказать о детстве, окунуться в воспоминания и тем самым попытаться объяснить ему себя и свою натуру. Мы целый день бродили по городу: начали с детского парка, то забредая в переулок, то заходя в кафе с коктейлями, то просто гуляли у новых фонтанов и домов, постепенно приближаясь к базару и моему первому в жизни дому. К истокам моей жизни, моего характера, моего будущего; туда, где рождались мои первые шаги и первые слова, где проживала я первую любовь и первые стихи; где впервые увидела смерть и боль, где училась постоять за себя…

Я не очень любила Крым, нехотя его вспоминала и никому особенно не рассказывала о своем детстве. Наверное, я просто устала от постоянной нехватки воды в потную, липкую жару, от длинных летних каникул в пионерлагерях и жаркого солнца. Как мне его теперь часто не хватает! В этот приезд на родину мне важно было многое вспомнить, вновь пережить детство, поделиться им и полюбить, наконец, по-настоящему своё прошлое, чтобы принять что-то важное, коренное в себе.

Я предвкушала, как покажу мужу старинную колонку с водой, маленький палисадник, сооруженный отцом, чтобы у ребенка были свои клумбочки и скамеечка со столиком для игр в дочки-матери; камень, о который я когда-то так сильно разбила коленку, что шрам виден до сих пор; окна, сквозь которые я рассматривала базарную жизнь и сочиняла стихи, сидя на широком подоконнике … Многое хотелось показать и рассказать про себя через эти живые для меня детали, уголки, воспоминания.

Уже в сумерках — а на юге летом непривычно быстро и рано становится темно — мы пришли к базару, и я никак не могла сориентироваться. Стоя на одном месте, как флюгер, крутила головой, видела знакомые здания, проспект, но не узнавала своего дома и двора. Вот — старый базар и площадь, вот — пищевой техникум и угловой дом с молочным магазином, вот — ресторан «Колос», магазин одежды «Кипарис» и вот, наконец, моя улица – все есть, все на месте. Даже троллейбусы с теми же номерами проходят мимо.

Но где же мой двор? Где мои детские годы, полные солнца и запаха акаций? Где кусок моей жизни? Тринадцать лет моей жизни – младенчество, детство, отрочество! Где?!

Я поняла, что ищу дом напрасно. Все зря — вся наша увертюра с парком, молочным коктейлем, фонтанами и музыкальной школой была проигрышем без вступления солиста. Долгая прогулка, наполненная томительным и терпким ожиданием встречи, оказалась лишней и уже совершенно ненужной. Занавес не открылся.

Что-то внутри дернулось, оторвалось и застонало, будто в эту минуту я похоронила кусок себя, и уже никогда и никто мне не поверит, что я — это я, девочка из колоритного южного двора, каких уже нет, и не будет, не показать мне и не объяснить себя теперешнюю через мое далекое, милое, южное, но такое настоящее детство.

Умерли в эту минуту все мои славные соседи – Юзик и Лёлечка, дядя Миша с тетей Фирой и Кащеем, пьяница Ленка с непутевым Толиком и охламоном Юркой, Соломоновна и Вера Васильевна, Рыжая Надька, красавица Линка, влюбленный в неё кацап Лёшка и даже злейший враг Славка-Салабончик. Умерли в моем сердце те, кто уже умер в действительности, умерли те, кто еще где-то жил, не догадываясь о своей смерти в моей душе. Все стали тенями, уходящими вдаль воспоминаниями, тускнеющими фантомами детства.

У меня возникла дурацкая, совершенно наивная и необъяснимая надежда, что найдется хотя бы камень, о который так больно разбила коленку. Он ведь такой большой, он не мог так запросто исчезнуть! Может, этот большущий камень станет хоть каким-то условным доказательством того, что все было взаправду — и двор, и детство, и первоклассница с новеньким кожаным портфельчиком, и ее молодая, самая красивая и самая умелая в мире мама…

Увы, все было закатано в равнодушный серый асфальт. И таким же жестким, тяжелым асфальтом вмиг закаталось мое детство, мои воспоминания, мой Крым.

Ужасно больно было осознавать, что уже никогда никому не смогу показать — вот мой дом, вон там мои окна! Я впервые обрадовалась тому, что рано темнеет, и никто не видит, как судорожно бьется горький и едкий комок в горле, как пульсируют лопающиеся от боли виски, сжимающие взорванный мозг, как горячие слезы уходят за глаза, вглубь, и стекают в самое сердце, выжигая закатным багровым огнем слова – АКАЦИЙ НЕТ, ДОМА НЕТ, ДЕТСТВА НЕТ, ТАНЕЧКИ НЕТ …

Прошло много лет. Я стала сильнее, мудрее.

У меня уже есть силы возвращаться к детским воспоминаниям.

Дописываю последние абзацы, и горячие, соленые слезы маленькими круглыми лужицами остаются на клавиатуре, но в тот далекий вечер я не была еще смелой и открытой. Усилием воли сгруппировалась, взяла себя не просто в руки, а задушила на уровне яремной впадинки, где пекучим тромбом ком обиды затыкал горло.

Не дав этому кому прорваться слезами, я хоронила себя тихо и одиноко, ни с кем не разделив своего внезапного горя, горя человека, оставшегося без родины, без детства, без прав и возможностей объяснить, почему я такая и предъявить убедительные и веские доказательства своей подлинности, рожденной и выращенной в этом крымском дворе, которого нет, в этой солнечной квартире, окна которой больше никуда не смотрят.

Мои наивные, но искренние воспоминания — это то малое, чем я могу отблагодарить свой город, свое детство и все, что они во мне посеяли.

Всплески моей памяти, облеченные в слова и фразы, почти залатали душевную пробоину моего далекого прошлого.

И всё же ни моего дома, ни старого двора нет…