2.Старый двор. Старушки-вековушки.

Семья Михаила Ефимовича и Эсфирь Львовны Уманских была примечательна тем, что у них, у первых и единственных в нашем многонаселенном дворе, появился цветной телевизор. В те времена и черно-белые телевизоры были не во всех домах. Родители в рассрочку купили «Березку», и бабулины подружки Ольга Соломоновна и Вера Васильевна приходили к нам вечером «на телевизор». Не чайку попить, не в картишки перекинуться, даже не посудачить о дворовых делах, а именно «на телевизор». И чинно сидели у бабули в комнате, молча смотрели передачи, не размениваясь на болтовню, не относящуюся к тому, что им показывал волшебный говорящий ящик.

Но цветной телевизор, последнее слово советской бытовой техники, был даже ценнее и пафоснее, чем стиральная машина «Сибирь». «Сибирь» — это вроде как для дела, для экономии сил и времени хозяйки, чтобы ей работалось лучше и больше на заводе, в школе и в других государственных местах. А смотреть в цвете программу «Время», «А ну-ка, девушки!» или «Алло, мы ищем таланты» было просто барством, буржуазным излишеством.

Я отлично помню, как комментаторы фигурного катания подробно описывали расцветки костюмов у спортсменов, и мы внимательно их слушали, и что уж совсем смешно, обсуждали эти черно-белые, разукрашенные комментатором (а больше нашей фантазией) наряды выступающих.

Имея такое преимущество, тетя Фира приглашала уже бабулю к себе «на телевизор», и бабуля, конечно же, приходила. А бабушкины подружки в это время оставались без современного развлечения, поскольку у них было только радио, болтавшее от зари до зари и не выключавшееся от темна до темна. Вера Васильевна и Ольга Соломоновна встречались только у нас «за телевизором», они не очень между собой дружили, хотя жили стенка в стенку.

Ольга Соломоновна была хорошо пожившей и не пропахшей нафталином старушкой. Ее женственность не спасовала даже перед старостью — она себя по-прежнему холила и лелеяла, насколько позволяла скромная пенсия. Жила Соломоновна, как ее звали во дворе, одна. И всегда сдавала угол или комнату, как правило, девочкам — медичкам, других квартиранток она не признавала. С ее точки зрения, это было неинтеллигентно, а, кроме того, другие девочки, как ей представлялось, были шумными и ненадежными.

Помню, Соломоновна учила бабулю заботиться о своей внешности, и в пример приводила собственную ежедневную процедуру омоложения: «Я, Дусенька, каждый день слегка нагреваю маленький утюжок для кружев и через белую мягкую тряпочку проглаживаю себе лицо, шею и декольте. Очень, Дусенька, помогает! Но потом надо непременно по подбородочку похлопать, чтобы закрепить эффэкт». Именно так она и поизносила – «эффэкт». Затейнице Соломоновне к тому времени было далеко за восемьдесят.

Вера Васильна, а по дворовому укорочено «Васильна», с ней неохотно дружила, поскольку считала позеркой и вертихвосткой. Мне нравилось бывать дома у Веры Васильны. После темной кухни, с которой начиналась квартира, я шла через такую же затемненную столовую (окна кухни выходили во двор и в стену, а на электричестве она экономила) я попадала в большую солнечную, несмотря, на то, что окна украшали тяжелые бархатные шторы, комнату. У стены жил большой кожаный диван, а над ним шерстяной тканый палас – по черному полю ярко хвостые павлины и широколистые цветы. По другую сторону располагались шкафы с книгами, в центре «горка» с толстыми стеклами со срезанными краями — в них радугой преломлялось солнце! А внутри горки была симметрично расставлена фарфоровая посуда и хрупкие бокалы на длинных ножках. Ближе к окну стоял мужнин солидный письменный стол, обитый по центру сукном, и на нем лампа с зеленым круглым стеклянным абажуром.

Все выглядело по-старинному – дорого, надежно и важно. У нее водились интересные вещицы: подстаканники с вензелями и кольца для салфеток, серебряная маленькая рыцарская рука в латах, служившая закладкой-прищепкой для книги, вышитые крестиком газетницы и лаковый кофейный столик с инкрустацией. Вера Васильна пила по утрам кофе, что было чудно для советских бабушек. Варила она его на примусе в маленькой медной турке, пила из тонкой фарфоровой чашки, помешивая серебряной ложечкой, аккуратно откусывая печенье «Курабье», чтобы не крошить на камчатую скатерть.

Одевалась Вера Васильна обычно в темные платья, но непременно носила с ними разного фасона и размера белые кружевные воротнички. Если тетя Фира не выходила из дома без парика, то Вера Васильна не выходила на люди без белого накрахмаленного воротничка. Вот где можно позавидовать и поучиться верности хорошим привычкам!

А рядом с ними, в низкой пристройке без окон, жила Дорофеевна. Все ее так и звали — Дорофеевна. Она работала дворничихой и торговала семечками. Я как-то поинтересовалась, как зовут Дорофеевну, чем очень удивила домашних: «А зачем тебе? Кажется, Наталья!» На тот момент прошло больше ста лет после отмены крепостного права и почти шестьдесят — от октябрьского переворота. Бабушки с белыми кружевными воротничками и картинами в багетных рамах жили бок о бок с бабушками-дворничихами, но сословный послеродовой послед вышел, похоже, не весь.

У Дорофеевны в палисаднике почти всегда был разведен костерок, над которым крутился большой цилиндрический железный барабан, где жарились семечки. Она сидела на низкой подрезанной табуретке, в простой цветастой юбке, такой же рубахе, всегда в фартуке и медленно, задумчиво крутила свой вертел.

То ли от тяжелой работы, то ли от долгого скрюченного сидения, или от житья в сыром дворницком флигеле, а может, просто по старости, у нее были ревматические боли в ногах, как я предполагаю. Когда горячие семечки чуть остывали и не обжигали, она высыпала их в ведро и грела там свои натруженные старческие конечности. Мне мама всегда запрещала покупать и даже пробовать семечки у Дорофеевны. Это было мое мучение и мой позор. Я, слабоумно-послушная девочка, все равно грызла эти семечки — очень уж их любила (признаться до сих пор страдаю этой дурной привычкой). У Дорофеевны всегда семечки были не горелые, крупные, маслянисто-черные, чуть подсоленные. Сейчас тошно подумать о той ее домашней физиотерапии, о возможном грибке на ногтях и о потрескавшихся пятках, не знавших даже в юные годы пемзы и крема. Но тогда толстенькие, ароматные, солоноватые и горячие семечки были так желанны, что мамины приказы тут же забывались при виде полнехонького ведра.

Особенно выгодными для Дорофеевниного бизнеса были дни, когда играла «Таврия» или во время первомайской и ноябрьской демонстраций. Тогда болельщики и демонстранты проходили мимо нашего дома. Дорофеевна сидела на лавочке с ведром семечек, бумажными кулечками, скрученными из газет и двумя гранеными стаканчиками: маленьким для семечек за пятак и большим — для десятикопеечного кулечка.

Как же я завидовала тому, каким интересным делом она занималась! Помню, однажды в выходной день, пока родители были заняты, я гостила в палисаднике у Дорофеевны. Сначала просто смотрела, потом выпросила немного покрутить барабан, а после — ух, счастье! — помогала ей сворачивать кулечки. Вечером отпросилась у мамы поторговать, Дорофеевна разрешила насыпать «семки» в газетные конусы с закруткой на конце и от доброты душевной добавлять щепотку сверху, как это делала сама.

Давать этот бонус покупателям было для меня самым приятным во всем бизнесе. Уже тогда стало понятно, что мои будущие гешефты обещают быть с налетом благотворительности. Карман передника Дорофеевны постепенно тяжелел от монет, и к концу вечера она была богачкой, каких свет не видывал. Так мне это виделось в семь-восемь лет, но Дорофеевне на эти несметные капиталы приходилось жить и поддерживать свой нехитрый пищевой бизнес — дворницкое жалование было мизерным. А семечки, скорее всего, она уже давно терпеть не могла.