Тема «Дом моего детства»

Тема «Дом моего детства»

Зарисовки участников он-лайн мастерской биографического нарратива «Запиши свою жизнь!» 2016

Елена Добромыслова

ПУДОСТЬ

 

Думая о том месте, где я жила в ранние детские годы, мне почему-то совсем не хочется вспоминать его. Это была трехкомнатная квартира в доме-корабле (чудовищное творение архитекторов советского периода), -  там прошли мои детство и юность. А уж первую  квартиру,  куда меня принесли из роддома, и где мы жили с бабушкой и дедушкой до моих 4-х лет, я и вовсе не помню, как не помню и тот свой раннедетский  возраст. При мысли о доме из детства  сразу вспоминается наша  летняя дача под Гатчиной в поселке под названием Пудость.

Пудость…. Как много всего для меня в этом слове. Произношу его, и передо мной появляется зеленый покосившейся забор с калиткой, закрытой на старую деревянную щеколду. Я и сейчас могу увидеть  эту щеколду – шершавую, скрипучую, ее можно было крутить одним пальцем. Однажды мы с братом докрутились – с мясом вывернули щеколду из калитки– ох и попало потом от бабушки. А вот кусты малины, густо растущие вдоль тропинки. Причем, слева малина наша, а справа уже соседская. И как здорово было  ненароком, пробегая по тропинке, сорвать тугую полупрозрачную ярко алую ягоду, которая так и таяла на языке.  Помню пруд с карасями. В детстве этот маленький пруд  казался мне целым сказочным миром, наполненным неведомыми созданиями: большеногими водомерками, которые как-то умудрялись скользить по водной глади, практически не оставляя следов; головастиками – сначала совсем маленькими, похожими на тычинки цветка, потом уже побольше, размером с пиявку. Мне всегда хотелось подглядеть, как же из таких несуразных червячков получается лягушка – откуда берутся лапки и глазки – так ни разу и не удалось. И, конечно, главные хозяева  пруда – караси. По семейному преданию их много лет назад запустил в этот пруд мой дедушка, якобы, чтобы потом ловить сачком и жарить в сметане. Сачком мы с братом  карасей действительно  ловили, однако  сразу отпускали обратно — пусть плавают.  Кстати,  я так до сих и не знаю, едят ли на самом деле этих карасей, и подают ли их именно в сметане,  или все это была дедушкина шутка, чтобы позабавить нас с братом.

Еще с этим прудом связано несколько забавных историй.

Одна из них – про наводнение. Наш дачный участок располагался в довольно низком месте, близко к реке. И когда лето было дождливым, участок подтапливало, да так что вода в межгрядьях стояла аж по колено. Однажды выдалось особенно дождливое лето: речка вышла из берегов, вода дошла до нашего участка и полностью его затопила. Вода а подступила к самому крыльцу дома. Что за радость была ребятне, это ж целое приключение! Мы с соседскими ребятами построили настоящий плот и на нем горделиво плавали по участку.  Во  время этого половодья, те самые караси выплыли из пруда и плавали по всему участку вместе с лягушками и прочей живностью. Бабушка не успевала сушить на печке нашу одежду, так как кто-то непременно кувыркался с плота в воду…

Я снова  закрываю глаза и вижу наш  маленький дачный домик желтого цвета с зеленой крышей, утопающий в кустах сирени. Сирени на участке было много и разных сортов – белая, с крупными соцветиями и персидская – с маленькими темно-зелеными листьями  и большими шапками цветов. Как бурно цвела сирень в начале лета,  … и какое удовольствие было часами искать в этих шапках пятилистник или трехлистник – на счастье. До сих пор могу ощутить во рту сладковато-горьковатый вкус цветка. А вот что за желания загадывала, не помню.

А сколько маленьких историй разыгрывалось на крыльце дома. Крыльцо было высокое, деревянное, рядом с ним стояла железная дождевая бочка и стол, где мыли посуду. Это было самое  солнечное место на всем участке. Когда мне было  четыре года, моя баба Поля учила меня на этом крыльце читать. Моей первой книжкой была сказка  про Золушку, в день мне нужно было прочесть не меньше   пяти строчек. Ах, какое же  это было мучение –  в жаркий летний день сидеть  на крыльце и водить пальцем по строчкам, которые как назло совсем не слушались и норовили ускакать со страницы. А с соседнего участка раздавались возгласы и задорный смех мальчишек – моих дачных приятелей. Так хотелось быть с ними, играть в войнушку, в прятки и в собачку, вместо того, чтобы складывать непослушные буквы в слова и строки…

Давно уж нет в живых моей дорогой бабы Поли. А в наш летний дачный домик я тоже больше не езжу. Есть  другая дача, ближе к городу и более благоустроенная. Моя дочка Даша в Пудости была всего один раз. Не знаю, смогла ли я хоть чуть- чуть передать ей свой детский мир, в котором прошли мои самые беззаботные и, наверное, по сей день самые счастливые годы…

Анастасия Бугрышева

Дом во сне и наяву

 

Каждое место, где жила называла просто — дом. В детстве мамин и иногда бабушкин, потом первое свое гнездышко, за ним второе. После переезда в Москву, домом стала комната в съемной квартире. Всегда очень легко обживала все вокруг, легко срасталась с местом, создавая уют, окружая себя важными вещами и деталями. Каждый дом был действительно домом — территорией, куда хочется возвращаться. Иногда так и писала: встречайте, еду из дома — домой!

Вот и сегодня, по пути в аэропорт, написала сообщение маме: встречай, вышла из дома, скоро прилечу домой! Пока ехала в метро, — засыпала на ходу, потом вздремнула в аэроэкспрессе и сон как рукой сняло. В самолете сидела у окна, смотрела на черно-синий холод за окном  и думала о доме, предвкушая встречу.

…странно, но во сне дом всегда был один — самый первый, мамин, другие не снились никогда. Во сне менялся возраст, менялись люди вокруг, менялась мебель и обстановка, а дом оставался домом. Там всегда было тепло, светло и уютно, пахло ватрушкой, чаем со смородиной, мамиными польскими духами в синем флакончике и еще чем-то неуловимо родным  и знакомым из детства.

 

Оказалось,  незаметно заснула, вспоминая. Когда приземлились, неторопливо собралась и побрела вдоль прохода, сонно ежась от подступающего холода из открытых дверей самолета. В аэропорту было гулко и пусто, багаж выдали быстро, а у  входа уже толпились таксисты, обещая домчать красавицу в тепле и с ветерком! Так хотела домой, в тепло и уют, что даже не стала торговаться, села в ближайшую машину и назвала адрес.  Город спал, за окном, в ясном безлунном небе от холода щурились звезды. По пустому шоссе доехали быстро,  и в шесть утра уже набирала знакомый код на домофоне. Мама открыла тут же, словно ждала у двери. Крепкие объятия, горячий и сладкий запах чего-то вкусного из кухни и мамино безапелляционное:

-                    А глазки-то спят совсем, не дали тебе отдохнуть! Иди, подремли пока, как пирог будет готов, разбужу и будем завтракать!

Безропотно добрела до любимого маминого дивана в гостиной и свернулась калачиком, вслушиваясь в знакомые звуки: вот хлопнула дверца холодильника, звякнул чайник, зажурчала вода в раковине, вот тихонько бормочет что-то телевизор и размеренно тикают знакомые с детства часы. Уже сквозь сон почувствовала, как мама укрыла самым любимым “одеялом” — всегда обожала спать под шубкой, кутаясь в шелковистый и прохладный в первые минуты мех. Раньше мама всегда ругалась, а сейчас вот вспомнила и укрыла сама…

 

Снился дом. Вокруг было тепло и тихо, только из окна доносился мелодичный птичий щебет и умопомрачительно пахло сиренью, которую так любила с самого детства. Я сидела у окна, в “своей” комнате, как раньше, и одной рукой покачивала колыбель. В другой руке был телефон и нетерпеливый голос подруги:

-                    Ну, ты мне расскажешь, наконец, какая она? Должна же я знать, как выглядит моя будущая крестница! Из твоих сообщений я поняла только что она брюнетка, как Марк, и красавица, видимо как ты! Мне до самолета еще час, а потом лететь до вас три, да ехать по пробкам, я сойду с ума от нетерпения!

-                    Растрещалась! Расскажу все, дай дух перевести! Некогда было, сама понимаешь, тут очередь — бабушки-дедушки, тети-дяди, пока со всеми познакомишь, с ума можно сойти, за три дня вот только до телефона добралась. Еле дождалась, пока все разойдутся и уснут! А тут уже ты звонишь, нетерпеливая) Все-все, не рычи, рассказываю! Она красавица! Тьфу-тьфу-тьфу! У нее кудри как у тебя, представляешь? Ну, покороче конечно, что ты хохочешь, но завитки — с ума сойти, всегда о таких мечтала! А глазищи как у папы моего, синие-синие, ну и большие, конечно, это в меня) А ручки как у ее папы. Помнишь, я всегда переживала, что у меня пальцы некрасивые и форма ногтей ужасная? А после первой встречи с Марком все уши тебе прожужжала, что у него идеальные ладони и форма ногтей? Ну, вот у дочки его руки. И уши, кстати, тоже его! Он гордо их всей семье показывал, обещал, что вырастет пианистка и певица, потому что с такими ушами у нее должен быть идеальный слух! Тише ты, чего хохочешь, не вздумай с ним спорить, как приедешь.  Мы сегодня с Олей и так хохотали до слез, еще одной такой дискуссии я не выдержу!

 

… проснулась внезапно, будто где-то наверху кто-то щелкнул тумблером. В первую секунду не поняла, как уснула, где колыбель и почему сиренью больше не пахнет. Потом улыбнулась, потянулась и пошла на кухню, рассказывать будущей бабушке про сон и требовать смородинового чаю и сладенького! За окном занимался розовый зимний рассвет.

                                  Елена Иванова                                

Запах жареных котлет

 

Дом моего детства… Получив задание, я решительно не была готова его сделать. Мне казалось, что не хватит душевных сил вернуться туда, где был жив папа… В дом, который сейчас очень далеко и которого мне очень не хватает… Но взяла ручку и воспоминания потекли…

Вход в дом, где я выросла, всегда  осуществлялся  мысленно через окно. Светлое и манящее для меня. Оно волшебным образом меняло цвет в зависимости от времени года: летом окно было ярко зеленым, осенью и весной пурпурно красным, зимой представало в образе лестницы в высь, похожей на ту, по которой забирался Мюнхгаузен для своего последнего подвига. Художником в этом таинстве выступала  природа – окно было полностью увито виноградом. Я  наблюдала смену этих картинок из школьного класса, окна которого выходили на мои родные. Я часто начинала мысленное  путешествие по квартире именно со своей школьной парты – как будто уже тогда готовилась к заданию.

Наша квартира находилась на втором  этаже. Небольшая, состоящая из трех комнат для семьи из четырех человек. У меня некоторое время была своя комната. Целая комната для маленькой девочки! В ней царила спартанская обстановка: стол, книжные полки, кровать. Еще швейная машинка, на которой стояла клетка с попугайчиками. Я уже и не помню, как эти милые птицы  появились, но мы с братом очень долго пытались создать из них семью: читали, а затем делали домик для размножения, ждали результата. Но, оказалось, что все наши труды были напрасны – эти бедные птахи были самцами. И нас с братом не смущало, что по окрасу они абсолютно одинаковые.

Мне было хорошо в комнате. Днем я играла в учительницу, приспособив деревянную стенку книжной полки под доску. Как мне  кажется, в преподавании было мое призвание —   до сих пор интересно общаться с детьми. Из меня получился бы хороший учитель. Ночью была другая страсть: лежа в кровати я любовалась фонарем, который висел напротив окна и ярко светил в него. Чужому человеку могло показаться, что свет мне мешал.  Но я видела в этом фонаре мое светлое и прекрасное будущее, мне казалось, что этот фонарь делал ярче все мои мечты и надежды.

Нашу семью трудно было назвать образцовой. Порой мне казалось, что папе и маме будет легче жить раздельно, мы с братом постоянно спорили. Мы все были суетны, эмоциональны и нетерпеливы, но это был наш мир. Мы редко собирались вместе. Тем ценнее для меня  кажется ритуал, который я могу с гордостью назвать нашей семейной  традицией.

Это всегда было утро воскресенья. Я не торопилась просыпаться, ждала когда из кухни начнет доноситься фантастический запах котлет. Мама и папа вместе на кухне творили маленькое чудо – такой завтрак, который потом никогда не случался в моей жизни. Аромат  разносился по всем комнатам, меняя палитру в зависимости от решимости поваров не дать подгореть блюду. На маленькой кухне происходило таинство, которое сопровождалось бурными словесными перестрелками, звоном и грохотом  посуды. Мы с братом терпеливо ждали. Когда родители нас звали, наперегонки неслись в кухню – надо было успеть занять место за столом, где умещалось всего три человека. Опоздавший усаживался  на то самое увитое виноградом окно – неизвестно кому везло больше. Эта утренняя трапеза сейчас кажется мне почти нереальным волшебством: это было единственное время, когда мы собирались вместе. Сидели, прижавшись друг к другу, и лопали румяные котлеты в ароматной томатной подливке. Так сейчас в моих воспоминаниях  выглядит счастье моего детства – с запахом обжаренного мяса в маленькой кухне, где помещалось всего три человека.

 

Марина Капнулина

Взрослое детство

 

Домом я сейчас всегда называю место, где живу в данный момент, где мне уютно и куда хочется возвращаться. Даже в отпуске гостиницу или, тем паче квартиру, если я живу на одном месте не перемещаясь, через неделю уже называю домом. Но так было не всегда.

Когда мне исполнилось шесть лет, я тяжело переживала разрыв с нашим частным домом. Родителям дали квартиру и мы переехали за пару кварталов от предыдущего местожительства, но для шестилетки это было равносильно переезду в другой город.

Мне не нравилось все! Теперь до дома надо было еще четыре этажа подниматься, не было больше таинственной бабушкиной спальни, двора с его многочисленными секретиками и тайными уголками, не было моих друзей. Сказка исчезла, и меня это очень печалило. Родственники заметили перемены в моем поведении и всячески старались убедить, что в новом доме будет лучше.

Стоит добавить, что в это же время я внезапно стала «большой»: у меня  родился брат. Из-за каждого угла теперь доносилось: «ты же большая девочка, должна понимать», « взрослые девочки так не поступают». Я искренне не понимала, почему теперь моя жизнь должна измениться? Почему всю жизнь я была просто Мариной, а теперь стала Старшей сестрой с какими-то обязательствами? Спасал от этой злой безысходности только балкон, на котором можно было сидеть и болтать ногами, свесив их меж прутьев, да смотреть на облака.

Жить теперь приходилось в одной комнате с родителями. Мне купили отдельную кровать, которая раздвигалась с двух сторон, и тем самым, могла превращаться в кабриолет или самолет, в зависимости от моего настроения и того, как расположить подушки. В родительском шкафу самую нижнюю полку определили мне, и теперь ко всем заботам   добавилось постоянное поддержание порядка и здесь. Бабушкин стол тоже перекочевал в нашу спальню, но строить под ним замок больше не хотелось. Ску-у-чно!

Из-за переезда я лишилась свободы. Вся моя детская жизнь теперь была под наблюдением, а осенью еще зачем-то собирались отдавать в школу… Так, изо дня в день, все лето я рассуждала сидя на кровати, поджав ноги и опираясь на фото обои с изображением диснеевских персонажей. Надо сказать, белобрысый кудрявый гном, в моих глазах выглядел очень забавно, когда дулся и бурдел. Это веселило все семейство, а меня злило еще больше. Тогда я  шла на кухню и устраивала диверсию: переставляла вещи в самые неожиданные места, прыгала с табуретки на табуретку вокруг стола, доводя бабушку до инфаркта, раскладывала картошку по углам. Потом шла к кроватке брата, которую вместе с бабушкиной кроватью определили в зал, долго медитировала и тыкала в него пальцем. Брат, само собой, начинал орать, прибегала мама и переживала — не сглазили ли сына. С чувством  исполненного долга я залезала в коробку деревянного конструктора, находила две плоские дощечки и каталась на них как на коньках по синтетическому ковру.

Родительская паранойя в те годы была еще не так развита, как теперь. Ребенок шести лет мог самостоятельно гулять во дворе, без неусыпного присмотра семи нянек.  Само собой, мы гуляли не только во дворе! Успевали облазить все близлежащие дворы, бегали на школьный двор, находящийся в другом квартале и прыгали по крышам гаражного кооперативного недостроя!

Помню, как однажды возвращалась из школьного двора. На подходе к дому поняла, что вокруг какой-то странный  гул: толпятся люди, что-то взволнованно обсуждают. Я увидела пару пожарных машин. «Ух ты!» —  подумала я и припустила, пробираясь между неудобно сомкнувшимися  взрослыми. Чем ближе я протискивалась, тем яснее становилось, что это в нашем подъезде что-то случилось. Первое беспокойство накрыло меня волной, когда я увидела внушительный столб дыма из дверей нашего подъезда. От безумного прорыва в подъезд меня спасла тетя Надя,  мамина подруга, перехватив в последний момент. Это было время, когда в районе еще все друг друга знали и поддерживали.  

Я задрала голову, увидела на балконе паникующую маму, укутавшую брата в одеяла, и встревоженного, но решительно настроенного отца. Казалось, он был готов спустить их вниз хоть на простынях, хоть прыгнуть в огонь, если бы огню потребовалась жертва, чтобы прекратиться. Мне стало дико страшно. Именно дико, потому что таких острых эмоций я не испытывала никогда до этого случая, да, наверное, и после. Я плакала, дрожала, прижималась к тете Наде, говорила о том, что мне очень страшно, рвалась в подъезд, к семье. Мои завывания сменялись причитаниями  о моей горькой судьбинушке и лихом горе: русские народные сказки я уже тогда знала почти наизусть. Тетя Надя гладила меня по голове, объясняла, что пожар уже потушен, а дымит обгорающая краска на стенах подъезда. Объясняла, что пожар произошёл случайно: сосед-наркоман нес домой трехлитровую банку керосина, курил, не удержал банку, она и разбилась. Уговаривала меня в том,  что я не виновата, а если бы я оказалась с мамой и папой, им было бы еще сложнее. Утешала, что скоро все закончится, и мы опять будем вместе.

Впервые в жизни меня окатил страх, что мамы и папы может не стать. Этот страх был настолько сокрушающим, что легче мне не стало, даже когда прибежала с работы бабушка. Мое тело корежили судороги и никакие успокоительные слова не помогали.

Я видела, как выносили из подъезда обгоревшего соседа, как жители первых этажей пошли проверять повреждения в своих квартирах. Я не помню, как мы поднимались на свой этаж, помню, что влетела в дом, перемазавшись по дороге сажей, Помню, что ноги заплетались и я падала. Помню, как прижалась к маме и невозможно было меня оторвать от нее клещами. Ей пришлось кормить брата и одновременно гладить по голове меня. Я приклеилась к ее ноге, зажала двумя ручонками и мотала головой каждый раз, когда кто-то пытался меня отцепить. Только через полдня папе удалось отделить меня от мамы, но за это пришлось носить на руках или на шее.

Дети счастливы тем, что умеют гораздо быстрее взрослых переключаться со страшных событий своей вселенной на повседневные. Уже через неделю я водила ребячьи экскурсии в свой подъезд смотреть на обгоревшую и пузырившуюся краску, рассказывала, как тушили пожар, наверняка привирая для пущей убедительности: сама-то я из-за слез мало что могла разглядеть.

Пожар не добрался до нашего этажа, да и мало повредил соседям — первые два этажа были не жилыми: с лицевой стороны дома располагались «Промтовары». Но запах гари выветривался еще год, ежедневно напоминая о возможности и внезапности потери. После этой истории я часто размышляла, сидя на балконе и болтая ногами, случись беда,  как бы я жила бы без мамы и папы. Осознание пришло только в девятом классе: жить я буду.  А как — совсем другая история.

 

Надежда Баранова

Дом с двумя адресами

Домов в моем детстве было несколько. Отчий дом — дом отца, куда меня принесли из роддома, и где я провела первые шесть лет своей жизни. Потом в течение двух лет, когда мы переехали в Обнинск, были съемные временные жилища. С восьми до двенадцати моих лет, мы жили в общежитии, и эту двенадцатиметровую комнату «с предбанником», как сейчас пишут в объявлениях риелторы, я тоже могу назвать домом. Был дом бабушки и дедушки —  маминых родителей, где я проводила практически все каникулы. Каждый дом я хорошо помню, каждый из них имеет свой запах и вкус. Но сейчас хочется рассказать о другом доме. Я прожила в нем с короткими перерывами двадцать шесть лет.

Этот дом пах свежей побелкой и едва высохшей краской. Мы переехали в него в 1987 году. Дом состоял из однокомнатных квартир, был одноподъездным, с длинными коридорами, заканчивавшимися с обеих сторон общими балконами, с семнадцатью квартирами на этаже. Квартиры шикарные: раздельный санузел, кладовка, кухня в восемь квадратных метров, комната — девятнадцать и шестиметровая лоджия. Сначала это было общежитие. Семьи с детьми переселили туда из старых общаг «в качестве улучшения жилищных условий». А потом Михаил Сергеевич Горбачев пообещал каждой семье отдельную квартиру до 2000 года, и кто-то нашел остроумное решение – сменили название и статус жилья, и 153 семьи в мгновение ока обрели обещанное жилье! Так в 1989 году дом стал обычным многоквартирным.

В доме было шумно и весело, по длинным коридорам гоняли на велосипедах, самокатах, играли в догонялки. С соседом Лешкой мы переговаривались через сквозную розетку. Соседку снизу зазывали в гости условным стуком по газовой трубе. В гости ходили запросто. Если все были дома, днем дверь на замок не закрывали, иногда забывали закрыть и на ночь. Эта привычка сохранялась даже в «лихие девяностые». Как-то летом подруга сестры, загулявшаяся до шести утра, и не решавшаяся показаться на глаза родителям, хотела посмотреть в замочную скважину – не проснулись ли мы. Оперлась лбом о дверь, да так и ввалилась в нашу квартиру, практически кувырком.

У дома до сих пор два адреса. Когда мы переезжали, был адрес: улица Ленина, дом 234. Край города, через дорогу – овраг, где зимой катались на шикарных горках, а летом жарили шашлыки. Город рос, строился, образовывались новые улицы, и дому сменили адрес: улица Белкинская, 45. Так и стоит, с одного конца дома табличка «Белкинская», с другого «Ленина»

С годами дом менялся, выветрился запах побелки, а запах краски возникал, когда обновляли краску стен на лестницах и в коридорах. Дом пережил два пожара. В первый раз на шестом этаже алкоголик дядя Вася поставил на огонь кастрюльку с кашей, да и прилег отдохнуть. А потом долго всем рассказывал, как он просыпается, а над ним космонавт стоит. Во второй раз сгорел холодильник в одной из квартир на нашем этаже. И в доме надолго поселился запах дыма и копоти. Коридор отмывали все соседи, с шутками, песнями, потом праздновали совместный труд. Погорельцам тоже помогали, кто чем мог.

Дом продолжал меняться. Кто-то уехал, кто-то умер. От первопоселенцев остались считанные единицы, в том числе моя мама. Когда я приезжаю  к ней, и захожу в подъезд, у меня возникает горький привкус во рту. В доме сейчас пахнет мусоропроводом. Грустно, что живущие сейчас в доме люди, не любят его и не помнят, таким, как помню я. Для меня дом остается живым, немного сумасшедшим (в лучшем смысле этого слова), наполненным голосами и эмоциями, скрывающим за каждой дверью свою особую историю. Может быть, я когда-нибудь их расскажу…

Татьяна Трунова

Бабушкин дом

 

Владимирские квартиры, в которых я жила в детстве, помню плохо. А вот бабушкин дом в Юрьев-Польском словно впечатался в память. Обычно мы приезжали туда по выходным и на лето.

Дом стоял на улице Набережной, прямо на берегу реки Колокши, недалеко от Покровской церкви. Он был рассчитан на две семьи. Одну половину занимала бабушкина соседка, тетя Паша, а на второй жили бабушка Люба с дедом Володей. Калитка и ворота всегда были выкрашены в изумрудный цвет, который время от времени просто подновляли. Ворота открывали крайне редко, обычно, когда мы или сыновья тети Паши приезжали на машине. Тогда машину, а бывало и две, загоняли во двор. И еще помню, что открывали ворота, когда хоронили деда…

Во дворе стояли два покосившихся сарая, поленница, и лавочка, как в парке, с изогнутой спинкой. Понятия не имею, кто и когда ее туда поставил, но сидеть на ней мне не нравилось, потому что стояла она в тени. Зато во дворе были самые настоящие качели, которые нам сделал дедушка. Кататься на них приходила вся окрестная ребятня.

Вход в дом был общим. Поднимаешься по четырем скрипучим ступеням и попадаешь в темный коридор. Справа стоит «керосинка» на две конфорки, а слева от нее дверь на половину тети Паши. Если идти до конца коридора, то упрешься в шкаф, встроенный прямо в стену. Слева от него находишь наощупь ручку нашей двери и заходишь внутрь.

Ты оказывался в крохотном помещении общей площадью метров шесть или восемь, гордо именуемом кухней. Слева за дверью прячется старый рукомойник. Помните эти подвесные рукомойники литра на полтора-два, куда обычно наливали воду? Под ним раковина, вода сливалась  через несколько отверстий прямо в ведро, которое приходилось часто выносить на улицу.

Рядом с рукомойником стояла самая настоящая печка, белая, шероховатая, с крохотной металлической дверцей. Топили печку дровами. Не помню, чтобы бабушка в ней что-нибудь готовила. Печка, в основном, служила для обогрева и для сушки промокшей одежды.

У окна располагался обыкновенный деревянный стол. Одной стороной он примыкал к подоконнику. За столом могли усесться максимум четыре человека, двое по бокам и двое вдоль длинной стороны.  Поэтому когда приезжали дети и внуки, бабушка кормила по очереди, сначала одних, потом других. За одним из «торцовых» стульев находился буфет, а рядом с ним у стены — старая-старая плита с четырьмя конфорками, к которой бабушка долго привыкала после керогаза. Еще был двустворчатый темно-бордовый шкаф: внизу выдвигались два ящика для обуви, а сверху хранилась верхняя одежда.

Мне нравилось сидеть за столом сбоку, под навесной полкой, на высоком стуле с квадратным сиденьем и высокой спинкой. Оттуда открывался прекрасный вид на соседский дом. Там все были чем-то заняты: дети играли, взрослые что-то делали на дворе или в огороде. В общем, за этим окном текла другая жизнь. Еще мне нравилось просто сидеть и наблюдать, как бабушка хлопочет на кухне по хозяйству. Я обожала смотреть, как бабушка замешивает тесто и лепит пирожки и ватрушки.

Вторая комната была чуть больше кухни. Слева стоял шифоньер, на котором сверху всегда что-то пылилось, то старые фотографии, то какие-то объемные вещи. За шифоньером был диван, над которым висела репродукция картины Перова «Охотники на привале». Их позы и костюмы я знала наизусть!

В комнате было два окна с массивными двойными рамами. Зимой пространство между ними утепляли толстенным слоем ваты. Окна выходили в палисадник, где цвели золотые шары, жасмин и сирень. Золотые шары и сирень меня как-то не вдохновляли, а вот пряный запах жасмина просто сводил  с ума, могла нюхать его в любое время суток. Помню, как рвали огромные букеты и несли их в день выборов в военкомат, где работала избирательная комиссия. Кстати, «Жасмин» это мои любимые духи!

Между окнами располагалось трехстворчатое трюмо: средняя часть была пошире, а боковые чуточку поуже. Не передать, сколько времени я провела перед ним, любуясь на себя со всех сторон — и анфас, и в профиль, и сзади. На нижних полках трюмо жили мои игрушки, которые каждый вечер я аккуратно укладывала спать.

В углу на тумбочке пылился телевизор, который смотрели крайне редко. Задумалась: может, мое равнодушие к телевизору это наследственное? Сейчас у меня его вообще нет.  Рядом с телевизором стоял стол и три стула. На столе жила покрытая рушником швейная машинка «Зингер», на которой бабушка временами что-то строчила. В углу стояла полутораспальная кровать. А рядышком пара стульев и крохотный книжный шкафчик.

Уже не помню, в каком году мы продали дом соседу, который жил в конце улицы. В прошлом году наведались в Юрьев-Польский. Разумеется, пришли на Набережную поздороваться с родным двором. Дом опознали лишь по номеру: отделанный сайдингом фасад, новые ворота. Попросили разрешения войти и с замиранием сердца открыли дверь на «нашу» половину.

Уже нет печки и внутренних перегородок. В пластиковые окна не заглядывает мой любимый жасмин. Видно, что у дома новый хозяин. Всё перестроено и выглядит очень по-современному. Только чувствую, что ушла из дома душа, ушла та непередаваемая атмосфера, которая делала его родным и любимым.

Но по-прежнему скрипят четыре ступени на лесенке в коридоре. Жизнь продолжается…