Сенокос. Ирина Бревнова

Сенокос

 Раннее утреннее солнце спешит в деревенские окошки, играет на полу, на лавках. Сквозь ветки черемухи, полупрозрачную дешевенькую тюль рисует оно причудливые узоры. Дом у бабушки старенький, низенький, лет сто назад срубленный. Окошки хоть и маленькие, а свету много. Много – это от летнего солнца! На Вологодчине летнего солнца много не бывает! В самый раз для грибов-ягод, огурцов-помидоров, и…, конечно, для сенокоса.

Мы давно уже гостим у бабушки. Мы – это я и моя младшая сестренка Наташа. В самом начале лета привозят нас родители и в самом конце — забирают. Летнее детство в деревне – это удивительная, волшебная, свободная жизнь! Она полна тайн, открытий, радости, страхов, поступков и конечно, бабушкиной любви.

Сейчас июль. Самая макушка! Самое тепло! Самый сенокос! Редко у родителей отпуск вместе, все поврозь, да поочереди. А в это лето все вместе, собираемся с самого раннего утра на покос. Река Шарженьга петляет, то влево, то вправо заворачивает. То здесь, то там по берегу сенокосничают колхозники. Наше место на широком берегу у леса. Раскинулось зеленое травяное поле, трава колышется, танцует на ветру. Кивают головами колокольчики и ромашки. Порхают бабочки, перелетают от цветка к цветку шмели и пчелы. Стрекочут, что есть мочи, кузнечики. Это сейчас трава по колено, а в детстве – выше головы. И вся эта насекомая мелочь прямо перед глазами порхает гудит, кусает. Скоро превратится это зеленое поле в большие пахучие стога сена. Будут стоять они на берегу до самых заморозков.

Первым в покос встает папа, весь в белом: легкие хлопковые штаны, старая белая рубашка, к вечеру на спине она потемнеет. На голове необычным образом повязан платок-беляшка – два конца завязываются спереди на лбу, и платок перекидывается назад через голову. От легкого дуновения ветра колышется платок в свободном полете, не так жарко и от мошек какая-никая, а защита. Тяпнул пару раз вдоль травы, приноровился. Поворачивает корпусом чуть вправо, слегка поднимает косу над землей и … вжих, вжих, вжих … Скользит острая коса. Режет зеленую травушку справа налево прямо у  корня.

Чтобы косовье легким было, его из тоненьких елей вырубают, все сучки-задоринки чистят. Папа сосредоточен, но спокоен, дыхание в такт шагу. Косу держит крепко, но не сжимает; косит резко, но плавно замахивается. Коса у папы большая, на семь рук, покос широкий получается, три-четыре моих шага, как будто трактор проехал. Ложится трава ровным зеленым валом. Теперь и нам побегать можно, трава отдыхает, не цепляется за застежки босоножек, не щекочет. Останавливается папа, рукой пот со лба вытирает, косу нужно «полопатить», поточить.

На поясе у него висит налопатошник — маленькая плетеная из березовой бересты сумочка. В ней живет шершавый коричневый оселок или «лопатка». Это брусок-точило размером со школьный пенал. Папа переворачивает косу вверх металлическим резцом, в черном желобке скопилась зеленая сочная срезанная мелочь. Небольшой охапкой скошенной травы протирает острие, упирает косовищем в землю, зажимает левым плечом, придерживает за тупой край. Проводит он лопаткой вдоль косы – вверх- вниз, вверх-вниз, улыбается. Полопатил, прячет лопатку в берестяной кармашек на поясе и дальше в покос. Идет покосом до самого леса, косу не один раз лопатит. Обратно к реке возвращается, растряхивает валики сырой тяжелой травы.

Косовище длинное, вправо- влево разлетается трава пучками, ложится загорать. Высушит её солнышко, потемнеет травушка, превратится в сено, воздушное, пахучее, колючее. Чуть погодя, вслед за папой встает мама. У мамы коса на шесть рук, поменьше. Длинной мужской ладони измеряется коса. Покос ровный, гладкий, вместо колышущейся зелени остаются ровные постриженные дорожки. На сенокосе нам раздолье. Собираем цветы в букеты, ловим кузнечиков, кликаем божьих коровок. Сядет одна на ладонь, ползет, щекочет. Иногда оставляет тоненькую желтую цепочку своей жидкости.

- Божья коровка, ведро или дождь? Божья коровка, ведро или дождь?

Божья коровка

Полети на небо.

Там твои детки

Кушают конфетки.

Всем по одной,

А тебе ни одной

- Полетела. Ура! Опять солнце, опять тепло!

А еще любим елочки маленькие наряжать. Будто сейчас не лето, а Новый год. Собираем с Наташей цветы разноцветные, листочки чуть пожелтевшие, березовые да осиновые, палочки, шишки. Цепляем всю красоту на иголки, прыгаем вокруг, радуемся, фантиков от конфет добавляем. В густой зелени красавицы прячется наш обед. Становится совсем жарко, мошки и комары уже не дают покоя, пора перерыв на обед делать.

Главный по чаю у нас всегда Вася – племянник бабушки. Инвалид с рождения, он прихрамывает на левую ногу и рука слабовата. Но с деревенской работой справляется. Берет Вася большое, десятилитровое ведро, чтоб на всех хватило. Вытирает пот со лба и к реке направляется. Мы — следом семеним. Вася инвалид, а еле поспеваем. У самой реки берег крутой, косить неловко, вот и остается высокая густая зелень.

Вода в Шарженьге мутная, болотная, глубокая, течение быстрое. Близко к воде мы с Наташкой не идем —  Вася спускается. Нам, стоя сверху на берегу, его даже не видно. Как же он не падает, не поскользнется на такой крути, где пойменная травушка-муравушка цепляет его за слабую ногу? Зачерпнет полное ведро воды и поднимает наверх. Направляемся к месту наших посиделок обеденных, вода расплескивается на траву, на ноги Васе.

- Вась, у тебя все ноги мокрые, ты водой облился? Или в реку упал?

- Да ништё, все высохнёт. Хоть не жарко, – идет и вода хлюпает в кедах. Ставит Вася ведро на землю, садится отдохнуть, снимает старенькую хлопковую кепку. Какого она цвета, догадаться очень сложно. Выгоревшей на солнце, смешанной с потом и пылью, протирает он лицо и закуривает.

- Вишь, какой у меня картуз баской.

Картуз, опять приклеивается к голове. Невозможно представить Васю без картуза. Идет на конюшню, на сенокос – картуз на голове, идет на праздник, в гости – опять картуз. Думаю, у него много было этих картузов, на разное время года. Батя Саня заботливо их стирает.

- Ну, теперича, девочки, пошли в лес за дровами. Надо костер разводить, чай-то будем кипятить?

- Вась, а там в лесу волки есть? – направляемся в ближайший лес с небольшой опаской и заботой о себе.

- Есть, токо оне далёко в лесу бродят. Чуют людей, дак близко не подходят. Зимой, ковда людям этта не пройти, снегом все завалено, бывало, и выходят из лесу.

Огромные удивленные глаза. Молчаливая пауза и переглядывание с сестрой. В глазах – испуг, сомнение, идем дальше или нет? Страшно-то как стало! Может домой бегом звать всех? Смотрим на взрослых односельчан. На береговом лугу вроде все спокойны, заняты работой, опасности не ждут – кто в покосе идет, кто уже отдыхает, кто сено уже сухое сгребает. Нет, наверное, Вася так пошутил. Идет себе спокойно, прихрамывая, чуть хлюпая водой в кедах, несет топор сильной рукой. Старается не наступать на скошенную зелень, иначе приклеится к земле, долго сохнуть будет. Слабая нога волочится, собирает мелкую траву, словно зеленым венком обтягивает Васины кеды.

И мы стараемся выискивать островки голой земли. Заходим в прибрежный лесок, попадаем в царство тени и прохлады. Ножки в босоножках проваливаются в глубокий мох, наступают на ветви, перелезают через сухие поваленные бревна. Накатывает чувство беспокойства, легкого страха, а вдруг… и уже не покидает все оставшееся время. Начинаю понимать, что лес-то огромный, дикий, дремучий. Это здесь, недалеко от деревни вроде безопасно, а кто его знает, что таит этот лес. Иду и постоянно прислушиваюсь к хрусту поломанных веток, к крику птицы, вглядываюсь в чащу. С тех самых детских пор осталось к лесу благоговейное, трепетное чувство, смешанное с неизведанными непрожитыми опасностями.

Крепкой рукой постукивает Вася топором по тоненьким осинкам и березкам. Что он делает? Выбирает деревце. И с размаху топором, бух — и под самый корень. Как легко у него получается, сколько силы в руке. Однажды я тоже решила взять топор в руки. Жил у бабушки в садочке один пень. Жил он на самом нашем любимом месте, на самой тропинке в огород. Конечно, сначала росла черемуха, ягоды мелкие, горькие, ветви лежали на крыше избы. Срубили ее, и вот торчит остроносый пень, высотой до коленки, запинаемся все об него, царапаем ноги, падаем.

Наверное, я просила папу или Васю убрать, выкорчевать этот пень, но как-то руки у них, видно, не доходили. Решила сама покончить с этим остроносым чудищем. Нашла у бабушки в сарае маленький ржавый топорик. Спускаюсь в садик под окошком. Беру топор двумя руками, правая сверху, чтоб сразу со всей силы, ноги по-мужицки широко расставила – одну спереди, другую сзади, размахнулась и …бух… прямо по коленке своей заехала. Не знаю, кричала или нет, плакала или нет, больно было или нет. Помню, мгновение ожидания полноводных рек крови, но их не случилось. Одна лишь капля выступила — то ли от страха, от ли от удивления. А шрам остался до сих пор и напоминает о моей тогдашней решимости, самостоятельности, о моей долгой привычке — все делать самой.

Срубает Вася тоненькую березку, листочки задрожали, затрепетали у неё. Рубить топором надо не поперек ствола, а чуть под наклоном сверху вниз, вот и остаются остроносые пеньки. Делит молодое деревце на две части, топор к стволу под углом прикладывает. Лежат на земле длинная жердь и большая рогатка, высотой мне до пупа. Оголяет ствол от лишних веток, не сопротивляются они под сильной Васиной рукой, опадают вместе с листьями на мох. Заостряет рогатку с одного конца, только щепки разлетаются по сторонам, да гулким эхом отдается стук топора в лесу. Бойтесь волки!

Возвращаемся к месту наших обеденных посиделок. Вася несет топор и длинную жердь за собой тащит. Рогатку я выпросила понести, тяжеловата, а хочется как-то поучаствовать. По дороге вырывает он с корнем охапку брусничника. Длинные коричневые корни взорвали кусок мшистой земли. Коричневые, влажные извиваются, словно живые щупальца. Муравьи лесные зацепились, разбегаются, спасают свое маленькое белое потомство. Опять взмах топора, …бух — нет щупалец, держит в руке удивительный зеленый букет.

-Вась, а этот букет зачем?

- Чай заваривать будём.

Становится все интереснее. Как тут наша елочка, не скучает без нас? Рогатку Вася в землю обухом топора вбивает. Сверху перекидывает длинную жердь. Одним концом жердь упирается в землю, другим на рогатке лежит. Вася вешает на жердь ведро с водой. Смотрю, а в ведро налетело-нападало иголок елочных, травы мелкой, мошек разных. Оно, оказывается, тоже время зря не теряло и не скучало без нас. С ветром беседы вело.

- Вася, а вода грязная стала.

- Да ничёво, прокипит, дак чистая будёт.

Опять удивление и переглядывание с сестрой, как это пить воду с иголками, мошками всякими? Он берет кружку, черпает сверху, выплескивает на землю, кое-кого удалось спасти. Висит ведро на длинной жерди, внизу потрескивают в костре веточки да полешки мелкие, закипает, булькает вода. От постоянного кипячения на костре почернело ведро, а внутри стало темно-коричневое от лесных трав.

Заваривают на сенокосе черносмородиновый лист или брусничник. В каком месте сенокосничают, такая там и трава растет. Брусничный лесной чай самый вкусный, красноватый, совсем непрозрачный. Сколько солнышка напитали в себя маленькие жесткие темно-зеленые листочки. Прямо в ведро опускает их Вася. Вода становится карамельно-красного цвета, а чай пахучим.

Идут наши косцы на обеденный отдых. Прячут под срезанную зелень свои косы, чтобы не рассохлись на солнце. Папа с мамой широко перешагивают в белых штанах и рубахах, у мамы – белый платок повязан. Плывут бабушка и батя Саня в цветных длинных юбках и белых кофтах. Белые усталые фигурки на зеленом травяном море. Усаживаемся все возле елочки.

А сидят все деревенские бабушки, вытянув ноги вперёд. Берет охапку травы, положит под попу и усаживается на мягкое. Мы и на корточках и на коленях пробовали, и несколько раз подряд сесть-встать надо, чтобы устроиться. Тут ямка, тут горка, тут трава колючая — нам непривычно, неудобно. А бабушки просто на траву садятся, расправляют широкие юбки в складинку, и не колко им, и спокойно. Как же научиться такому принятию, того, что окружает в этот момент?

Бабушка открывает нашу сумку – запахло вареными яйцами, огурцами, помидорами. Батя Саня достает тетерю белого хлеба, бутылку молока и луковую траву для Васи, спичечный коробок с солью. Раскладываем все припасы прямо на землю. Гремят зеленые эмалированные кружки.

Черпаем горячий красный чай прямо из ведра. Папа и Вася пьют чай без сахара, а все девочки — бабушки, мама и мы, сестренки, только с сахаром. Деревенский сахар не такой, как в городском магазине в коробочках рафинад, опускаешь его в чашку и на дне уже все растаяло. В деревне сахар продаётся на развес из больших холщевых мешков. Такие белые крепкие кубики-квадратики, зубами его не расколоть, скорее зуб не выдержит. Чтобы быстрее растаял, его надо измельчить. У бабушки есть специальные щипчики. Они похожи на маникюрные кусачки, только с тупыми концами, закругленные, точно два маленьких бублика.

Каждый раз, когда пробовала расколоть, обязательно кожу на ладошке прихватывала. Больно! Никак не получалось, а пробовала часто. У бабушки руки ловкие, щелк — и два ровных прямоугольника в ладошке оказываются. Эти кубики опять пополам. И уже четыре и восемь маленьких комочков в ладони. Высыпает бабушка мелкий колотый сахар в кружки. Гремят, перекатываются кубики в эмалированной кружке, словно камушки в речке. Превращаются они в маленькие сахарные шарики. Медленно тает кусковой сахар.

Черпает бабушка чай и кружка тут же становится горячей. Она ее чуть поодаль на траву ставит, чтобы остыло и не пролилось. Чай остывает, покрывается лесной пеной. Оседает брусничная пенка на стенки кружки. Превращается она внутри из белой в коричнево-красную. Деревенские бабушки пьют чай, прихлебывая, с шумом, с бульканьем, наслаждаясь каждым глотком. Получается тихая обеденная серенада с бульканьем, пением птиц, спокойным разговором, ровным подёргиванием косами в траве. Самое лучшее время!

- Ну ко, Ира, какой чай! Укусной ведь? Дак, штё, горечой, остынёт. Поставь кружку-ту на траву, пушшай остываёт. На-ко съешь пока яичко, токо седни у курич в корзине взяла. На-ко соль вот. Конфетки ишшо есть у меня – улыбается батя Саня.

- Ну-ко Павлик, баскиё зороды поставим этта сейгод? – спрашивает Вася.

После обеда можно и полежать немного, вздремнуть. Батя Саня, Васина мама, даже похрапеть успевает. Всегда удивляюсь этой ее способности выключаться, такое можно было увидеть только на сенокосе. Дома она часто жалуется, что плохо спит, долго засыпает. Видимо, когда устанешь, то засыпается быстрее.

Вновь принимаются за работу наши колхозники. Вновь слышны на берегу лопатки – точат косы, а после «вжихают» по траве. От берега к лесу ложится трава-мурава, складывается зелеными валиками. Идут обратно к берегу, растряхивают косовищем. Собираемся домой – остается позади зеленое поле. Теперь трава не колышется, не льнет к земле от каждого дуновения ветра. Не качают головами колокольчики и ромашки. Лежат, полеживают, отдыхают, греются под лучами. Если погода будет стоять жаркая солнечная, за день-два высохнет травушка. Снова на берег поедем, повезёт нас лошадка на сеногреб. Встретит нас Шарженьга своим быстрым и мутным течением. Вася напоит сладким брусничным чаем.