Альманах биографических зарисовок «Мои самые ранние воспоминания»

 

«Писать может каждый!»

Альманах  рассказов, эссе, зарисовок

участников мастерской биографического нарратива 

Санкт-Петербург

2016

*****

Татьяна Трунова

Утюжок 

Мне годика три. Тихая, скромная, боюсь слово лишнее сказать. Две туго заплетенные косички с огромными разноцветными бантами. Колготочки, аккуратное платьишко. Мама рассказывала, что воспитатели в детском саду удивлялись, как можно ребенка несколько дней подряд водить в одном и том же платье, и оно не пачкается.

%d1%88%d0%b2%d0%b5%d0%b9%d0%bd%d0%b0%d1%8f-%d0%bc%d0%b0%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%ba%d0%b0-1

У меня был игрушечный пластмассовый утюжок размером с ладонь взрослого человека.  Синяя подошва, светлая ручка, даже небольшой проводок. Однажды мы собирались куда-то пойти. Мама нагладила одежду, отключила утюг, и мне зачем-то понадобилось его переставить на другое место. Даже не задумываясь, я схватилась рукой за горячую поверхность… Помню запах паленой кожи. Из ладошки сквозь обгоревшее мясо проступают косточки. Я кричала криком и плакала навзрыд от нестерпимой боли. Мама сразу же повела меня в больницу, там руку чем-то намазали и туго-туго перебинтовали.  С тех пор я четко знаю, что с утюгом следует быть осторожнее.

Пишу эти строки, и некоторые вещи начинают проясняться. Я никогда не могла понять, почему мне так нравится гладить белье. Для кого-то это нудная домашняя обязанность, а для меня отдых и удовольствие. Не от этого ли утюжка?

К сожалению, своей фотографии того периода не нашла. Поискала в Интернете фото утюжка… увы, такой модели уже нет. Теперь игрушки современные, дизайнерские, со всякими полезными прибамбасами типа сигнальной лампы или переключателя режимов. Но если бы у меня была возможность выбрать, то я бы точно выбрала тот синенький утюжок, без наворотов!

 

Надежда Баранова

И первый шаг, и первая потеря

Перебираю свои воспоминания и пытаюсь определить их последовательность. Я себя помню достаточно рано. Очень удивилась, когда узнала, что у других не так. Но помню в основном ощущения, образы, которые трудно привязать к каким-то датам и возрасту. Специально задавала маме вопросы, чтобы хоть как-то сориентироваться во времени.

Не уверена, что именно это самое первое, но оно самое отчетливое. Большая ванна в больнице, казенные стены, грязно-зеленные до середины, а сверху белые, длинный гусак. Все огромное. Мне было полгода, когда мы лежали с мамой в больнице.

Дальше очень много воспоминаний про деда с отцовской стороны. Он умер, когда мне было 2 года. Мы друг друга очень любили. Хорошо помню, как сделала свой первый шаг к нему. Он сидит на корточках, улыбается, тянет ко мне руки. Я держусь за покрывало на кровати. Кровать высокая, как раз с меня. Покрывало синее, шторы оранжевые. Отрываюсь и иду. Голос мамы, улыбающееся лицо бабушки, смех. Он приносил мне шарики надутые гелием, они липли к потолку, а я пыталась их достать с дивана. Угощал твороженными сырками с изюмом. Помню ботиночки – его последний подарок на мой день рождения. Они были красные, с тупыми носами, а ушки с дырочками для шнурков были синими. Дедушка умер через два дня. Помню его похороны. Люди в темных одеждах, мужчины без шапок, женщины в черных платках. Причитания, гроб под иконами. Тревожное ощущение внутри. Говорят, что когда стали выносить гроб я плакала и кричала: «Дурки! Вы куда моего дедушку понесли?» Но этого я не помню…

%d0%b8-%d0%bf%d0%b5%d1%80%d0%b2%d1%8b%d0%b9-%d1%88%d0%b0%d0%b3

А это я в возрасте примерно двух лет. Обезьяна чужая. Дали в фотоателье.

 

Марина Капнулина

Тулуп, ступеньки и жасмин

Мой первый дом был частным. Бабушка по распределению получила его половину и жила там с моим отцом. А потом он взял, вырос, да и из армии вернулся. Обзавелся женой на радостях, ребенка запланировал. Вся честная компания размещалась в этом доме в ожидании меня. Дом, как мне тогда казалось, был большим и таинственным. Стены его всегда были белыми, а крыша, завалинка и наличники — коричневыми. Он был такой бабушкой в круглогодичном тулупе, валенках и шали: уютный, родной, а внутри него всегда жили забота и тепло.

Чтобы попасть внутрь, нужно было взобраться на ступени крыльца. Ступени были высокими, вызывали азарт и предвкушение! Летом было приятно валяться на них, вбирая всем телом тепло дерева, а зимой приходить в себя после катаний на горке, осенью — сидеть и болтать ногами под дождем, весной — нюхать цветы с ближайшей грядки. Преодолев их, попадаешь во всегда прохладные сени — самую загадочную комнату в доме. Там была и плита на газовом баллоне, потому что летом сени были летней кухней, и все колдовство зимних солений и варений вершилось там. Здесь же хранились салазки и ледянки зимой, а если верить папе, то там же я и спала ночами, когда была совсем несмышленым головастиком.

Из сеней попадаешь в холл. Он же кухня. Он же гостиная. Он же столовая. Тут происходила жизнь: тут жила я и все мое игрушечное государство, тут жила родительская библиотека, тут происходили обеды и ужины и праздновались праздники. За стеной была узкая родительская спальня. Она была так узка, что кроме полутороспальной кровати и пары портретов не помещалось ничего. Это очень помогало прыгать на кровати и отталкиваться от стен! Первые полеты в небо на крыльях и на самолете были совершены именно там! Однажды мой дельтаплан очень неудачно приземлился на спинку кровати, и теперь, для знающих людей, я немножечко Гарри Потер.

А чтобы попасть на бабушкину «половину», нужно было вернуться обратно в сени и пройти по холодному коридору вглубь. Там всегда было темно и кто-то шуршал. Но экспедиция того стоила! У бабушкиной спальни была тяжелая утепленная дверь, высокий порог, деревянный пол и высокая кровать с периной. Это вам не мамины пружины. В эту кровать надо было падать с горы, отвернувшись спиной к реальности и доверившись судьбе. А потом лежать и таять, замирая от удовольствия. А перина затягивала тебя в себя, а ты все больше проваливался, пока совсем не засыпал, а утром досадливо просыпался в своей кроватке! У бабушки был свой письменный стол, своя настольная лампа, вышитые картины по стенам и теплые крестовины окон, круглогодично лежащие на полу. Поначалу я умещалась в один квадрат, но потом пришлось с ними как-то иначе договариваться. Я любила помогать маме мыть полы. Делала это я всегда в бабушкиной комнате и на полпути оставалась жить под столом с очередным шерстяным носком и покрывалом для подушек.
А за окнами цвела акация, сирень и жасмин…

 

Ирина Зайцева

Лужа

           Судя по хронологии перемен местожительства, мне около трех лет. Лужа возле подъезда большого белого многоквартирного дома, моего дома. Я пробегаю по луже несколько раз, наверное, довольная и бесстрашная. И мама, которая рассердилась на меня, она была рядом и разговаривала с женщиной.
И потом комната, большая и светлая. В ней два дивана, стол и пианино. Двери большие со стеклом. Женщина разговаривает с мамой, что-то обсуждают и я у мамы на коленках. Она снимает мне мокрые колготки. Разговор у них нервный, мама волнуется.
Это воспоминание от меня, я вижу этот фрагмент будто со стороны: и лужу, и маму, и комнату. Во что мы одеты я не помню, как выглядит мама тоже. Я уверена, что это воспоминание точно мое, не рассказанное никем.

%d0%bb%d1%83%d0%b6%d0%b02

Елена Добромыслова

Дыхание, секретики и пастила

Вопрос про ранние детские воспоминания всегда меня немного напрягал. Я не очень-то помню себя рано. Есть только какие-то смутные  ощущения себя маленькой, отрывочные картинки. Да и то это уже не так и рано – дошкольные или ранние школьные годы.

Я в комнате, сижу под столом с пачкой журналов о здоровье и спорте. Изучаю статью о дыхательной гимнастике для лечения насморка. Статья длинная, с инструкциями и картинками и она меня очень занимает. Я пробую упражнения на себе. Зажимаю маленьким пальчиком правую ноздрю, вдыхаю воздух, на полминуты задерживаю дыхание, потом выдыхаю через левую. Подмечаю необычные ощущении внутри и ощущаю  значительность процесса.

Следующий кадр – я с соседской девочкой бегаю по пустырю вокруг дома. Чувствую прикосновения травы к голым коленкам, вдыхаю запах нагретой солнцем земли и грязи.

Еще один кадр -  мы делаем секретики. Находим цветочки, камушки, кладем под стеклышко и зарываем. Такое удовольствие их отрывать потом. Странно, я совсем не помню лица этой  соседской девочки. Помню только, что зовут ее Люда.

%d1%81%d0%b5%d0%ba%d1%80%d0%b5%d1%82%d0%b8%d0%ba%d0%b8

Потом мы идем в гости к другой девочке, она живет в соседнем доме, в общежитии. Я тогда первый раз оказываюсь в квартире, где живет  очень много людей. И девочка угощает нас домашней яблочной пастилой. Я до сих пор помню кисловатый вкус на языке, и как пастила прилипла к зубам. Я украдкой, пока никто не видел, пальцем лезла в рот и отковыривала от зубов маленькие кусочки. Вкусная была пастила, никогда больше не ела такой… 

Екатерина Бабкевич

Катя маленькая

Где бы я ни работала, у нас в коллективе всегда было несколько Кать.  Чтобы не путаться, Кати дополнительно снабжались вторым именем. Мое второе имя было Катя Маленькая.

%d0%ba%d0%b0%d1%82%d1%8f-%d0%bc%d0%b0%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d1%8c%d0%ba%d0%b0%d1%8f

Это было давно, а теперь словосочетание Катя Маленькая вызывает у меня перед глазами картинку, вернее фотографию босоногой маленькой девочки в платьице в цветочек, которая стоит посреди  песчаной деревенской дороги и держит в руках за волосы голую куколку.  Немного растерянный и наивный взгляд, взъерошенные волосы. Такой я вижу себя на фото. У меня нет какого-то одного раннего воспоминания.  Их несколько. Они похожи на  кадры из фильма.

Вот маленькая Катя не хочет собирать шкурки от апельсина, разбросанные по полу. Тогда папа достает ремень.  Со слезами обиды приходится собирать.

Вот маленькая Катя проснулась ночью в своей кроватке, стоит, держится за прутики и рассматривает комнату. А в комнате никого нет, все смотрят телевизор за дверью. Но ей совсем не страшно.

Вот она со своей подружкой и мамами идут по парку. Над деревьями кружатся и громко каркают вороны. Катя спрашивает: «Мам, а что они говорят?» И слышит в ответ диалог двух ворон, которые переговариваются о том, какой сегодня хороший день.

Мы сидим в кино и смотрим сказку (причем уже не первый раз одну и ту же).

Перед сном мама перечитывает любимую  сказку о Змее Горыныче.

И еще одно воспоминание: мама качает на руках и поет песенку про голубой вагон. В комнате темно, только светит луна. Глаза закрываются и только мамин голос тихонечко допевает: «Лучшее конечно впереди…»

 

Анастасия Бугрышева

Цыпленок маленький

… самое теплое, что было за всю жизнь – желтое полотенце и бабушкины объятия. Бабушка говорила, что это полотенце появилось даже раньше меня. Кто-то помнит первые игрушки, а я — то самое полотенце, когда-то казавшееся огромным полем одуванчиков! Помню, как после мытья головы шампунем «кря-кря» бабушка обливала меня, трех- или четырехлетнюю, настоем трав и приговаривала «с гуся вода, с Настеньки вся-я-я-я худоба», а я морщилась от горького травяного настоя на губах и улыбалась, слушая про «гуся».

После она долго вытирала меня, вертлявую, насухо, заворачивала в желтое полотенце и несла на руках под одеяло, на диван. На диване, в коконе из желтого полотенца, я терпеливо давала расчесать спутанные волосы,  слушая бабушкины сказки. Иногда перебивала, вставляя свои, важные дополнения, а бабушка смеялась и приговаривала, — «ах, цыпленочек мой маленький».

%d1%86%d1%8b%d0%bf%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d0%be%d0%ba-%d0%bc%d0%b0%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d1%8c%d0%ba%d0%b8%d0%b9

Потом ложились спать. Бабушка укладывала меня у стенки и долго-долго еще обнимала, лежа рядом и напевая песенки. Иногда рассказывала про серого волчка или читала на память стишки. А перед тем, как уйти, целовала в лоб и шептала: «спи, цыпленочек, сладких снов…».